дело,
спор с дамой привел меня к этому. (17)
В Новгороде, год спустя, познакомился я с одним генералом. Познакомился
я с ним потому, что он всего меньше был похож на генерала.
В его доме было тяжело, в воздухе были слезы, тут, очевидно, прошла
смерть. Седые волосы рано покрыли его голову, и добродушно-грустная улыбка
больше выражала страданий, нежели морщины. Ему было лет пятьдесят. След
судьбы, обрубившей живые ветви, еще яснее виднелся на бледном, худом лице
его жены. У них было слишком тихо. Генерал занимался механикой, его жена по
утрам давала французские уроки каким-то бедным девочкам; когда они уходили,
она принималась читать, и один цветы, которых было много, напоминали иную,
благоуханную, светлую жизнь, да еще игрушки в шкапе, - только ими никто не
играл.
У них было трое детей, два года перед тем умер девятилетний мальчик,
необыкновенно даровитый; через несколько месяцев умер другой ребенок от
скарлатины; мать бросилась в деревню спасать последнее дитя переменой
воздуха и через несколько дней воротилась; с ней в карете был гробик.
Жизнь их потеряла смысл, кончилась и продолжалась без нужды, без цели.
Их существование удержалось сожалением друг о друге; одно утешение,
доступное им, состояло в глубоком убеждении необходимости одного - для
другого, для того, чтоб как-нибудь нести крест. Я мало видел больше
гармонических браков, но уже это и не был брак, их связывала не любовь, а
какое-то глубокое братство в несчастии, их судьба тесно затягивалась и
держалась вместе тремя маленькими холодными ручонками и безнадежной пустотою
около и впереди.
Осиротевшая мать совершенно предалась мистицизму; она нашла спасение от
тоски в мире таинственных примирений, она была обманута лестью религии -
человеческому сердцу. Для нее мистицизм был не шутка, не мечтательность, а
опять-таки дети, и она защищала их, защищая свою религию. Но, как ум
чрезвычайно деятельный, она вызывала на спор и знала свою силу., Я после и
прежде встречал в жизни много мистиков в разных родах, от Витберга и
последователей Товянского, принимавших Наполеона за военное воплощение бога
и снимавших шапку, проходя мимо Вандомской колонны, до забытого теперь
"Мапа", который сам мне рассказы(18)вал свое свидание с богом, случившееся
на шоссе между Монморанси и Парижем. Все они, большею частью люди нервные,
действовали на нервы, поражали фантазию или сердце, мешали философские
понятия с произвольной символикой и не любили выходить на чистое поле
логики.
На нем-то и стояла твердо и безбоязненно Л. Д. Где я как она успела
приобрести такую артистическую ловкость диалектики - я не знаю. Вообще
женское развитие- тайна: все ничего, наряды да танцы, шаловливое злословие,
и чтение романов, глазки и слезы - и вдруг является гигантская воля, зрелая
мысль, колоссальный ум. Девочка, увлеченная страстями, исчезла, - и перед
вами Теруань де-Мерикур, красавица-трибун, потрясающая народные массы,
княгиня Дашкова восемнадцати лет, верхом, с саблей в руках среди крамольной
толпы солдат.
У Л. Д. все было кончено, тут не было сомнений, шаткости, теоретической
слабости; вряд были ли иезуиты или кальвинисты так стройно последовательны
своему ученью, как она.
Вместо того чтоб ненавидеть смерть, она, лишившись своях малюток,
возненавидела жизнь. Это-то и надобно для христианства, для
спор с дамой привел меня к этому. (17)
В Новгороде, год спустя, познакомился я с одним генералом. Познакомился
я с ним потому, что он всего меньше был похож на генерала.
В его доме было тяжело, в воздухе были слезы, тут, очевидно, прошла
смерть. Седые волосы рано покрыли его голову, и добродушно-грустная улыбка
больше выражала страданий, нежели морщины. Ему было лет пятьдесят. След
судьбы, обрубившей живые ветви, еще яснее виднелся на бледном, худом лице
его жены. У них было слишком тихо. Генерал занимался механикой, его жена по
утрам давала французские уроки каким-то бедным девочкам; когда они уходили,
она принималась читать, и один цветы, которых было много, напоминали иную,
благоуханную, светлую жизнь, да еще игрушки в шкапе, - только ими никто не
играл.
У них было трое детей, два года перед тем умер девятилетний мальчик,
необыкновенно даровитый; через несколько месяцев умер другой ребенок от
скарлатины; мать бросилась в деревню спасать последнее дитя переменой
воздуха и через несколько дней воротилась; с ней в карете был гробик.
Жизнь их потеряла смысл, кончилась и продолжалась без нужды, без цели.
Их существование удержалось сожалением друг о друге; одно утешение,
доступное им, состояло в глубоком убеждении необходимости одного - для
другого, для того, чтоб как-нибудь нести крест. Я мало видел больше
гармонических браков, но уже это и не был брак, их связывала не любовь, а
какое-то глубокое братство в несчастии, их судьба тесно затягивалась и
держалась вместе тремя маленькими холодными ручонками и безнадежной пустотою
около и впереди.
Осиротевшая мать совершенно предалась мистицизму; она нашла спасение от
тоски в мире таинственных примирений, она была обманута лестью религии -
человеческому сердцу. Для нее мистицизм был не шутка, не мечтательность, а
опять-таки дети, и она защищала их, защищая свою религию. Но, как ум
чрезвычайно деятельный, она вызывала на спор и знала свою силу., Я после и
прежде встречал в жизни много мистиков в разных родах, от Витберга и
последователей Товянского, принимавших Наполеона за военное воплощение бога
и снимавших шапку, проходя мимо Вандомской колонны, до забытого теперь
"Мапа", который сам мне рассказы(18)вал свое свидание с богом, случившееся
на шоссе между Монморанси и Парижем. Все они, большею частью люди нервные,
действовали на нервы, поражали фантазию или сердце, мешали философские
понятия с произвольной символикой и не любили выходить на чистое поле
логики.
На нем-то и стояла твердо и безбоязненно Л. Д. Где я как она успела
приобрести такую артистическую ловкость диалектики - я не знаю. Вообще
женское развитие- тайна: все ничего, наряды да танцы, шаловливое злословие,
и чтение романов, глазки и слезы - и вдруг является гигантская воля, зрелая
мысль, колоссальный ум. Девочка, увлеченная страстями, исчезла, - и перед
вами Теруань де-Мерикур, красавица-трибун, потрясающая народные массы,
княгиня Дашкова восемнадцати лет, верхом, с саблей в руках среди крамольной
толпы солдат.
У Л. Д. все было кончено, тут не было сомнений, шаткости, теоретической
слабости; вряд были ли иезуиты или кальвинисты так стройно последовательны
своему ученью, как она.
Вместо того чтоб ненавидеть смерть, она, лишившись своях малюток,
возненавидела жизнь. Это-то и надобно для христианства, для