с Natalie раззнакомилась
за ее любовь ко мне, за дружбу к ней всех наших.
Огарев страдал. Его никто не пощадил, ни она, ни я, ни другие. Мы
выбрали грудь его (как он сам выразился в одном письме) "полем сражения" и
не думали, что тот ли, другой ли одолевает, ему равно было больно. Он
заклинал нас мириться, он старался смягчить угло(7)ватости - и мы мирились;
но дико кричало оскорбленное самолюбие, и наболевшая обидчивость вспыхивала
войной от одного слова. С ужасом видел Огарев, что все дорогое ему рушится,
что женщине, которую он любил, не свята его святыня, что она чужая,-но не
мог ее разлюбить. Мы были свои - но он с печалью видел, что и мы ни одной,
капли горечи не убавили в чаше, которую судьба поднесла ему. Он не мог грубо
порвать узы Naturgewalta 5, связывавшего его с нею, ни крепкие узы симпатии,
связывавшие с нами; он во всяком случае должен был изойти кровью, и,
чувствуя это, он старался сохранить ее и нас,-судорожно не выпускал ни ее,
ни наших рук, - а мы свирепо расходились, четвертуя его, как палачи!
Жесток человек, и одни долгие испытания укрощают его; жесток в своем
неведении ребенок, жесток юноша, гордый своей чистотой, жесток поп, гордый
своей святостью, и доктринер, гордый своей наукой, - все мы беспощадны и
всего беспощаднее, когда мы правы. Сердце обыкновенно растворяется и
становится мягким вслед за глубокими рубцами, за обожженными крыльями, за
сознанными падениями; вслед за испугом, который обдает человека холодом,
когда он один, без свидетелей начинает догадываться - какой он слабый и
дрянной человек. Сердце становится кротче; обтирая пот ужаса, стыда, боясь
свидетеля, оно ищет себе оправданий - и находит их другому. Роль судьи,
палача с той минуты поселяет в нем отвращение.
Тогда я был далек от этого!
Перемежаясь, продолжалась вражда. Озлобленная женщина, преследуемая
нашей нетерпимостью, заступала дальше и дальше в какие-то путы, не могла в
них идти, рвалась, падала - и не менялась. Чувствуя свое бессилие победить,
она сгорала от досады и depit 6, от ревности без любви. Ее растрепанные
мысли, бессвязно взятые из романов Ж- Санд, из наших разговоров, никогда ни
в чем не дошедшие до ясности, вели ее от одной нелепости к другой, к
эксцентричностям, которые она принимала за оригинальную самобытность, к тому
женскому освобождению, в силу которого они отрицают (8) из существующего и
принятого, на выбор, что им не нравится, сохраняя упорно все остальное.
Разрыв становился неминуем, но Огарев еще долго жалел ее, еще долго
хотел спасти ее, надеялся. И когда на минуту в ней пробуждалось нежное
чувство или поэтическая струйка, он был готов забыть на веки веков прошедшее
и начать новую жизнь гармонии, покоя, любви; но она не могла удержаться,
теряла равновесие и всякий раз падала глубже. Нить за нитью болезненно
рвался их союз до тех пор, пока беззвучно перетерлась последняя нитка, - и
они расстались навсегда.
Во всем этом является один вопрос не совсем понятный. Каким образом то
сильное симпатическое влияние, которое Огарев имел на все окружающее,
которое увлекало посторонних в высшие сферы, в общие интересы, скользнуло по
сердцу этой женщины, не оставив на нем никакого благотворного следа? А между
гем он любил ее страстно и положил больше силы и души, чтоб ее спасти, чем
на все остальное; и она сама сначала любила его, в этом нет сомн
за ее любовь ко мне, за дружбу к ней всех наших.
Огарев страдал. Его никто не пощадил, ни она, ни я, ни другие. Мы
выбрали грудь его (как он сам выразился в одном письме) "полем сражения" и
не думали, что тот ли, другой ли одолевает, ему равно было больно. Он
заклинал нас мириться, он старался смягчить угло(7)ватости - и мы мирились;
но дико кричало оскорбленное самолюбие, и наболевшая обидчивость вспыхивала
войной от одного слова. С ужасом видел Огарев, что все дорогое ему рушится,
что женщине, которую он любил, не свята его святыня, что она чужая,-но не
мог ее разлюбить. Мы были свои - но он с печалью видел, что и мы ни одной,
капли горечи не убавили в чаше, которую судьба поднесла ему. Он не мог грубо
порвать узы Naturgewalta 5, связывавшего его с нею, ни крепкие узы симпатии,
связывавшие с нами; он во всяком случае должен был изойти кровью, и,
чувствуя это, он старался сохранить ее и нас,-судорожно не выпускал ни ее,
ни наших рук, - а мы свирепо расходились, четвертуя его, как палачи!
Жесток человек, и одни долгие испытания укрощают его; жесток в своем
неведении ребенок, жесток юноша, гордый своей чистотой, жесток поп, гордый
своей святостью, и доктринер, гордый своей наукой, - все мы беспощадны и
всего беспощаднее, когда мы правы. Сердце обыкновенно растворяется и
становится мягким вслед за глубокими рубцами, за обожженными крыльями, за
сознанными падениями; вслед за испугом, который обдает человека холодом,
когда он один, без свидетелей начинает догадываться - какой он слабый и
дрянной человек. Сердце становится кротче; обтирая пот ужаса, стыда, боясь
свидетеля, оно ищет себе оправданий - и находит их другому. Роль судьи,
палача с той минуты поселяет в нем отвращение.
Тогда я был далек от этого!
Перемежаясь, продолжалась вражда. Озлобленная женщина, преследуемая
нашей нетерпимостью, заступала дальше и дальше в какие-то путы, не могла в
них идти, рвалась, падала - и не менялась. Чувствуя свое бессилие победить,
она сгорала от досады и depit 6, от ревности без любви. Ее растрепанные
мысли, бессвязно взятые из романов Ж- Санд, из наших разговоров, никогда ни
в чем не дошедшие до ясности, вели ее от одной нелепости к другой, к
эксцентричностям, которые она принимала за оригинальную самобытность, к тому
женскому освобождению, в силу которого они отрицают (8) из существующего и
принятого, на выбор, что им не нравится, сохраняя упорно все остальное.
Разрыв становился неминуем, но Огарев еще долго жалел ее, еще долго
хотел спасти ее, надеялся. И когда на минуту в ней пробуждалось нежное
чувство или поэтическая струйка, он был готов забыть на веки веков прошедшее
и начать новую жизнь гармонии, покоя, любви; но она не могла удержаться,
теряла равновесие и всякий раз падала глубже. Нить за нитью болезненно
рвался их союз до тех пор, пока беззвучно перетерлась последняя нитка, - и
они расстались навсегда.
Во всем этом является один вопрос не совсем понятный. Каким образом то
сильное симпатическое влияние, которое Огарев имел на все окружающее,
которое увлекало посторонних в высшие сферы, в общие интересы, скользнуло по
сердцу этой женщины, не оставив на нем никакого благотворного следа? А между
гем он любил ее страстно и положил больше силы и души, чтоб ее спасти, чем
на все остальное; и она сама сначала любила его, в этом нет сомн