сь в определении "перехватывающего духа",
принимали за обиды мнения об "абсолютной личности и о ее по себе бытии". Все
ничтожнейшие брошюры, выходившие в Берлине и других губернских и уездных
городах немецкой философии, где только упоминалось о Гегеле, выписывались,
зачитывались до дыр, до пятен, до падения листов в несколько дней. Так, как
Франкер в Париже плакал от умиления, услышав, что в России его принимают за
великого математика и что все юное поколение разрешает у нас уравнения
разных степеней, употребляя те же буквы, как он; так заплакали бы все эти
забытые Вердеры, Маргейнеке, Михелеты, Отто, Вадке, Шаллеры, Розенкранцы и
сам Арнольд Руге, которого Гейне так удивительно хорошо назвал "привратником
Гегелевой философии" - если б они знали, какие побоища и рато-вания
возбудили они в Москве между Маросейкой и Моховой, как их читали и как их
покупали. (12)
ные и чисто практические; его артистический идеализм-ему шел, это был
"победный венок", выступавший на его бледном, предсмертном челе юноши.
Другие были слишком здоровы и слишком мало поэты, чтобы надолго остаться в
спвкулативном мышлении без перехода в жизнь. Исключительно умозрительное
направление совершенно противуположно русскому характеру, и мы скоро увидим,
как русский дух переработал Гегелево учение и как наша живая натура,
несмотря на все пострижения в философские монахи, берет свое. Но в начале
1840 года не было еще и мысли у молодежи, окружавшей Огарева, бунтовать
против текста за дух, против отвлечений - за жизнь.
Новые знакомые приняли меня так, как принимают эмигрантов и старых
бойцов, людей, выходящих из тюрем, возвращающихся из плена или ссылки, с
почетным снисхождением, с готовностью принять в свой союз, но с тем вместе
не уступая ничего, а намекая на то, что они - сегодня, а мы - уже вчера, и
требуя безусловного принятия "Феноменологии" и "Логики" Гегеля, и притом по
их толкованию.
Толковали же оии об них беспрестанно, нет параграфа во всех трех частях
"Логики", в двух "Эстетики", "Энциклопедии" и пр., который бы не был взят
отчаянными спорами нескольких ночей. Люди, любившие друг друга, расходились
на целые недели, не согласившись в определении "перехватывающего духа",
принимали за обиды мнения об "абсолютной личности и о ее по себе бытии". Все
ничтожнейшие брошюры, выходившие в Берлине и других губернских и уездных
городах немецкой философии, где только упоминалось о Гегеле, выписывались,
зачитывались до дыр, до пятен, до падения листов в несколько дней. Так, как
Франкер в Париже плакал от умиления, услышав, что в России его принимают за
великого математика и что все юное поколение разрешает у нас уравнения
разных степеней, употребляя те же буквы, как он; так заплакали бы все эти
забытые Вердеры, Маргейнеке, Михелеты, Отто, Вадке, Шаллеры, Розенкранцы и
сам Арнольд Руге, которого Гейне так удивительно хорошо назвал "привратником
Гегелевой философии" - если б они знали, какие побоища и ратования возбудили
они в Москве между Маросейкой и Моховой, как их читали и как их покупали.
12
Главное достоинство Павлова состояло в необычайной ясности изложения, -
ясности, нисколько не терявшей всей глубины немецкого мышления, молодые
философы приняли, напротив, какой-то условный язык, они не переводили на
русское, а перекладывали целиком да еще, для большей легости, оставляя все
латинские слова in
принимали за обиды мнения об "абсолютной личности и о ее по себе бытии". Все
ничтожнейшие брошюры, выходившие в Берлине и других губернских и уездных
городах немецкой философии, где только упоминалось о Гегеле, выписывались,
зачитывались до дыр, до пятен, до падения листов в несколько дней. Так, как
Франкер в Париже плакал от умиления, услышав, что в России его принимают за
великого математика и что все юное поколение разрешает у нас уравнения
разных степеней, употребляя те же буквы, как он; так заплакали бы все эти
забытые Вердеры, Маргейнеке, Михелеты, Отто, Вадке, Шаллеры, Розенкранцы и
сам Арнольд Руге, которого Гейне так удивительно хорошо назвал "привратником
Гегелевой философии" - если б они знали, какие побоища и рато-вания
возбудили они в Москве между Маросейкой и Моховой, как их читали и как их
покупали. (12)
ные и чисто практические; его артистический идеализм-ему шел, это был
"победный венок", выступавший на его бледном, предсмертном челе юноши.
Другие были слишком здоровы и слишком мало поэты, чтобы надолго остаться в
спвкулативном мышлении без перехода в жизнь. Исключительно умозрительное
направление совершенно противуположно русскому характеру, и мы скоро увидим,
как русский дух переработал Гегелево учение и как наша живая натура,
несмотря на все пострижения в философские монахи, берет свое. Но в начале
1840 года не было еще и мысли у молодежи, окружавшей Огарева, бунтовать
против текста за дух, против отвлечений - за жизнь.
Новые знакомые приняли меня так, как принимают эмигрантов и старых
бойцов, людей, выходящих из тюрем, возвращающихся из плена или ссылки, с
почетным снисхождением, с готовностью принять в свой союз, но с тем вместе
не уступая ничего, а намекая на то, что они - сегодня, а мы - уже вчера, и
требуя безусловного принятия "Феноменологии" и "Логики" Гегеля, и притом по
их толкованию.
Толковали же оии об них беспрестанно, нет параграфа во всех трех частях
"Логики", в двух "Эстетики", "Энциклопедии" и пр., который бы не был взят
отчаянными спорами нескольких ночей. Люди, любившие друг друга, расходились
на целые недели, не согласившись в определении "перехватывающего духа",
принимали за обиды мнения об "абсолютной личности и о ее по себе бытии". Все
ничтожнейшие брошюры, выходившие в Берлине и других губернских и уездных
городах немецкой философии, где только упоминалось о Гегеле, выписывались,
зачитывались до дыр, до пятен, до падения листов в несколько дней. Так, как
Франкер в Париже плакал от умиления, услышав, что в России его принимают за
великого математика и что все юное поколение разрешает у нас уравнения
разных степеней, употребляя те же буквы, как он; так заплакали бы все эти
забытые Вердеры, Маргейнеке, Михелеты, Отто, Вадке, Шаллеры, Розенкранцы и
сам Арнольд Руге, которого Гейне так удивительно хорошо назвал "привратником
Гегелевой философии" - если б они знали, какие побоища и ратования возбудили
они в Москве между Маросейкой и Моховой, как их читали и как их покупали.
12
Главное достоинство Павлова состояло в необычайной ясности изложения, -
ясности, нисколько не терявшей всей глубины немецкого мышления, молодые
философы приняли, напротив, какой-то условный язык, они не переводили на
русское, а перекладывали целиком да еще, для большей легости, оставляя все
латинские слова in