, одни семинаристы имеют
понятие об философии, зато совершенно превратное.
Ответом на эти вопросы Павлов излагал учение Шеллинга и Окена с такой
пластической ясностью, которую никогда не имел ни один натурфилософ. Если он
не во всем достигнул прозрачности, то это не его вина, а вина мутности
Шеллингова учения. Скорее Павлова можно обвинить за то, что он остановился
на этой Магабарате философии и не прошел суровым искусом Гегелевой логики.
Но он даже и в своей науке дальше введения и общего понятия не шел или, по
крайней мере, не вел других. Эта остановка при начале, это незавершение
своего дела, эти дома без крыши, фундаменты без домов и пышные сени, ведущие
в скромное жилье, - совершенно в русском народном духе. Не оттого ли мы
довольствуемся сенями, что история наша еще стучится в ворота?
Чего не сделал Павлов, сделал один из его учеников - Станкевич.
Станкевич, тоже один из праздных людей, ничего не совершивших, был
первый последователь Гегеля в кругу московской молодежи. Он изучил немецкую
философию глубоко и эстетически; одаренный необыкновенными способностями, он
увлек большой круг друзей в свое любимое занятие. Круг этот чрезвычайно
замечателен, из него вышла целая фаланга ученых, литераторов и профессоров,
в числе которых были Белинский, Бакунин, Грановский.
До ссылки между нашим кругом и кругом Станкевича не было большой
симпатии Им не нравилось наше почти исключительно политическое направление,
нам не нравилось их почти исключительно умозрительное. Они нас считали
фрондерами и французами, мы их - сентименталистами и немцами. Первый
человек, признанный нами и ими, который дружески подал обоим руки и снял
свей теплой любовью к обоим, своей примиряющей натурой последние следы
взаимного непониманья, был Грановский; но когда я приехал в Москву, он еще
был в Берлине, а бедный Станкевич потухал на берегах Lago di Como лет
двадцати семи.
Болезненный, тихий по характеру, поэт и мечтатель, Станкевич,
естественно, должен был больше любить созерцание и отвлеченное мышление, чем
вопросы жизнен(11)ные и чисто практические; его артистический идеализм ему
шел, это был "победный венок", выступавший на его бледном, предсмертном челе
юноши. Другие были слишком здоровы и слишком мало поэты, чтобы надолго
остаться в спекулативном мышлении без перехода в жизнь. Исключительно
умозрительное направление совершенно противуположно русскому характеру, и мы
скоро увидим, как русский дух переработал Гегелево учение и как наша живая
натура, несмотря на все пострижения в философские монахи, берет свое. Но в
начале 1840 года не было еще и мысли у молодежи, окружавшей Огарева,
бунтовать против текста за дух, против отвлечений - за жизнь.
Новые знакомые приняли меня так, как принимают эмигрантов и старых
бойцов, людей, выходящих из тюрем, возвращающихся из плена или ссылки, с
почетным снисхождением, с готовностью принять в свой союз, но с тем вместе
не уступая ничего, а намекая на то, что они - сегодня, а мы - уже вчера, и
требуя безусловного принятия "Феноменологии" и "Логики" Гегеля, и притом по
их толкованию.
Толковали же они об них беспрестанно, нет параграфа во всех трех частях
"Лопики", в двух "Эстетики", "Энциклопедии" и пр., который бы не был взят
отчаянными спорами нескольких ночей. Люди, любившие друг друга, расходились
на целые недели, не согласивши
понятие об философии, зато совершенно превратное.
Ответом на эти вопросы Павлов излагал учение Шеллинга и Окена с такой
пластической ясностью, которую никогда не имел ни один натурфилософ. Если он
не во всем достигнул прозрачности, то это не его вина, а вина мутности
Шеллингова учения. Скорее Павлова можно обвинить за то, что он остановился
на этой Магабарате философии и не прошел суровым искусом Гегелевой логики.
Но он даже и в своей науке дальше введения и общего понятия не шел или, по
крайней мере, не вел других. Эта остановка при начале, это незавершение
своего дела, эти дома без крыши, фундаменты без домов и пышные сени, ведущие
в скромное жилье, - совершенно в русском народном духе. Не оттого ли мы
довольствуемся сенями, что история наша еще стучится в ворота?
Чего не сделал Павлов, сделал один из его учеников - Станкевич.
Станкевич, тоже один из праздных людей, ничего не совершивших, был
первый последователь Гегеля в кругу московской молодежи. Он изучил немецкую
философию глубоко и эстетически; одаренный необыкновенными способностями, он
увлек большой круг друзей в свое любимое занятие. Круг этот чрезвычайно
замечателен, из него вышла целая фаланга ученых, литераторов и профессоров,
в числе которых были Белинский, Бакунин, Грановский.
До ссылки между нашим кругом и кругом Станкевича не было большой
симпатии Им не нравилось наше почти исключительно политическое направление,
нам не нравилось их почти исключительно умозрительное. Они нас считали
фрондерами и французами, мы их - сентименталистами и немцами. Первый
человек, признанный нами и ими, который дружески подал обоим руки и снял
свей теплой любовью к обоим, своей примиряющей натурой последние следы
взаимного непониманья, был Грановский; но когда я приехал в Москву, он еще
был в Берлине, а бедный Станкевич потухал на берегах Lago di Como лет
двадцати семи.
Болезненный, тихий по характеру, поэт и мечтатель, Станкевич,
естественно, должен был больше любить созерцание и отвлеченное мышление, чем
вопросы жизнен(11)ные и чисто практические; его артистический идеализм ему
шел, это был "победный венок", выступавший на его бледном, предсмертном челе
юноши. Другие были слишком здоровы и слишком мало поэты, чтобы надолго
остаться в спекулативном мышлении без перехода в жизнь. Исключительно
умозрительное направление совершенно противуположно русскому характеру, и мы
скоро увидим, как русский дух переработал Гегелево учение и как наша живая
натура, несмотря на все пострижения в философские монахи, берет свое. Но в
начале 1840 года не было еще и мысли у молодежи, окружавшей Огарева,
бунтовать против текста за дух, против отвлечений - за жизнь.
Новые знакомые приняли меня так, как принимают эмигрантов и старых
бойцов, людей, выходящих из тюрем, возвращающихся из плена или ссылки, с
почетным снисхождением, с готовностью принять в свой союз, но с тем вместе
не уступая ничего, а намекая на то, что они - сегодня, а мы - уже вчера, и
требуя безусловного принятия "Феноменологии" и "Логики" Гегеля, и притом по
их толкованию.
Толковали же они об них беспрестанно, нет параграфа во всех трех частях
"Лопики", в двух "Эстетики", "Энциклопедии" и пр., который бы не был взят
отчаянными спорами нескольких ночей. Люди, любившие друг друга, расходились
на целые недели, не согласивши