связуют,
успокоивают их, они - открытый стол, за который садится каждый, возобновляет
силы, отдыхает, становится бодрее, покойнее и идет прочь - другом.
Знакомые поглощали у него много времени, он страдал от этого иногда, но
дверей своих не запирал, а встречал каждого кроткой улыбкой. Многие находили
в этом большую слабость; да, время уходило, терялось, но приобреталась
любовь не только близких людей, но посторонних, слабых; ведь и это стоит
чтения и других занятий!
Я никогда толком не мог понять, как это обвиняют людей вроде Огарева в
праздности. Точка зрения фабрик и рабочих домов вряд ли идет сюда. Помню я,
что еще во времена студентские мы раз сидели с Вадимом за рейнвейном, он
становился мрачнее и мрачнее и вдруг, со слезами на глазах, повторил слова
Дон Карлоса, повторившего, в свою очередь, слова Юлия Цезаря: "Двадцать три
года, и ничего не сделано для бессмертия!" Его это так огорчило, что он изо
всей силы ударил ладонью по зеленой рюмке и глубоко разрезал (4) себе руку.
Все это так, но ни Цезарь, ни Дон Карлос с Позой, ни мы с Вадимом не
объяснили, для чего же нужно что-нибудь делать для бессмертия? Есть дело,
надобно его и сделать, а как же это делать для дела или в знак памяти роду
человеческому?
Все это что-то смутно; да и что такое дело?
Дело, business 1... Чиновники знают только гражданские и уголовные
дела, купец считает делом одну торговлю, военные называют делом шагать
по-журавлиному и вооружаться с ног до головы в мирное время. По-моему,
служить связью, центром целого круга людей - огромное дело, особенно в
обществе разобщенном и скованном. Меня никто не упрекал в праздности,
кое-что из сделанного мною нравилось многим; а знают ли, сколько во всем
сделанном мною отразились наши беседы, наши спорь;, ночи, которые мы праздно
бродили по улицам и полям или еще более праздно проводили за бокалом вина?
...Но вскоре потянул и в этой среде воздух, напомнивший, что весна
прошла. Когда улеглась радость свиданий и миновались пиры, когда главное
было пересказано и приходилось продолжать путь, мы увидели, что той
беззаботной, светлой жизни, которую мы искали по воспоминаниям, нет больше в
нашем круге и особенно в доме Огарева. Шумели друзья, кипели споры, лилось
иногда вино - но не весело, не так весело, как прежде. У всех была задняя
мысль, недомолвка; чувствовалась какая-то натяжка; печально смотрел Огарев,
и К(етчер) зловеще поднимал брови. Посторонняя нота звучала в нашем аккорде
вопиющим диссонансом; всей теплоты, всей дружбы Огарева недоставало, чтоб
заглушить ее.
То, чего я опасался за год перед тем, то случилось, и хуже, чем я
думал.
Отец Огарева умер в 1838; незадолго до его смерти он женился. Весть о
его женитьбе испугала меня - все это случилось как-то скоро и неожиданно.
Слухи об его жене, доходившие до меня, не совсем были в ее пользу; он писал
с восторгом и был счастлив, - ему я больше верил, но все же боялся. (5)
В начале 1839 года они приехали на несколько дней во Владимир. Мы тут
увиделись в первый раз после того, как аудитор Оранский нам читал приговор.
Тут было не до разбора - помню только, что в первые минуты ее голос провел
нехорошо по моему сердцу, но и это минутное впечатление исчезло в ярком
свете радости. Да, это были те дни полноты и личного счастья, в которые
человек, не подозревая, касается высшего предела, по
успокоивают их, они - открытый стол, за который садится каждый, возобновляет
силы, отдыхает, становится бодрее, покойнее и идет прочь - другом.
Знакомые поглощали у него много времени, он страдал от этого иногда, но
дверей своих не запирал, а встречал каждого кроткой улыбкой. Многие находили
в этом большую слабость; да, время уходило, терялось, но приобреталась
любовь не только близких людей, но посторонних, слабых; ведь и это стоит
чтения и других занятий!
Я никогда толком не мог понять, как это обвиняют людей вроде Огарева в
праздности. Точка зрения фабрик и рабочих домов вряд ли идет сюда. Помню я,
что еще во времена студентские мы раз сидели с Вадимом за рейнвейном, он
становился мрачнее и мрачнее и вдруг, со слезами на глазах, повторил слова
Дон Карлоса, повторившего, в свою очередь, слова Юлия Цезаря: "Двадцать три
года, и ничего не сделано для бессмертия!" Его это так огорчило, что он изо
всей силы ударил ладонью по зеленой рюмке и глубоко разрезал (4) себе руку.
Все это так, но ни Цезарь, ни Дон Карлос с Позой, ни мы с Вадимом не
объяснили, для чего же нужно что-нибудь делать для бессмертия? Есть дело,
надобно его и сделать, а как же это делать для дела или в знак памяти роду
человеческому?
Все это что-то смутно; да и что такое дело?
Дело, business 1... Чиновники знают только гражданские и уголовные
дела, купец считает делом одну торговлю, военные называют делом шагать
по-журавлиному и вооружаться с ног до головы в мирное время. По-моему,
служить связью, центром целого круга людей - огромное дело, особенно в
обществе разобщенном и скованном. Меня никто не упрекал в праздности,
кое-что из сделанного мною нравилось многим; а знают ли, сколько во всем
сделанном мною отразились наши беседы, наши спорь;, ночи, которые мы праздно
бродили по улицам и полям или еще более праздно проводили за бокалом вина?
...Но вскоре потянул и в этой среде воздух, напомнивший, что весна
прошла. Когда улеглась радость свиданий и миновались пиры, когда главное
было пересказано и приходилось продолжать путь, мы увидели, что той
беззаботной, светлой жизни, которую мы искали по воспоминаниям, нет больше в
нашем круге и особенно в доме Огарева. Шумели друзья, кипели споры, лилось
иногда вино - но не весело, не так весело, как прежде. У всех была задняя
мысль, недомолвка; чувствовалась какая-то натяжка; печально смотрел Огарев,
и К(етчер) зловеще поднимал брови. Посторонняя нота звучала в нашем аккорде
вопиющим диссонансом; всей теплоты, всей дружбы Огарева недоставало, чтоб
заглушить ее.
То, чего я опасался за год перед тем, то случилось, и хуже, чем я
думал.
Отец Огарева умер в 1838; незадолго до его смерти он женился. Весть о
его женитьбе испугала меня - все это случилось как-то скоро и неожиданно.
Слухи об его жене, доходившие до меня, не совсем были в ее пользу; он писал
с восторгом и был счастлив, - ему я больше верил, но все же боялся. (5)
В начале 1839 года они приехали на несколько дней во Владимир. Мы тут
увиделись в первый раз после того, как аудитор Оранский нам читал приговор.
Тут было не до разбора - помню только, что в первые минуты ее голос провел
нехорошо по моему сердцу, но и это минутное впечатление исчезло в ярком
свете радости. Да, это были те дни полноты и личного счастья, в которые
человек, не подозревая, касается высшего предела, по