следнего края личного
счастья. Ни тени черного воспоминания, ни малейшего темного предчувствия -
молодость, дружба, любовь, избыток сил, энергии, здоровья и бесконечная
дорога впереди. Самое мистическое настроение, которое еще не проходило
тогда, придавало праздничную торжественность нашему свиданью, как
колокольный звон, певчие и зажженные паникадила.
У меня в комнате, на одном столе, стояло небольшое чугунное распятие.
- На колени! - сказал Огарев, - и поблагодарим за то, что мы все
четверо вместе!
Мы стали на колени возле него и, обтирая слезы, обнялись.
Но одному из четырех вряд нужно ли было их обтирать. Жена Огарева с
некоторым удивлением смотрела на происходившее; я думал тогда, что это
retenue 2, но она сама сказала мне впоследствии, что сцена эта показалась ей
натянутой, детской. Оно, пожалуй, и могло так показаться со стороны, но
зачем же она смотрела со стороны, зачем она была так трезва в этом упоении,
так совершеннолетня в этой молодости?
Огарев возвратился в свое именье, она поехала в Петербург хлопотать о
его возвращении в Москву.
Через месяц она опять проезжала Владимиром - одна. Петербург и две-три
аристократические гостиные вскружили ей голову. Ей хотелось внешнего блеска,
ее тешило богатство. "Как-то сладит она с этим?"-думал я. Много бед могло
развиться из такой противуположности вкусов. Но ей было ново и богатство, и
Петербург, и салоны; может, это было минутное увлеченье - она была умна, она
любила Огарева - и я надеялся.
В Москве опасались, что это не так легко переработается в ней.
Артистический и литературный круг до(6)вольно льстил ее самолюбию, но
главное было направлено не туда. Она согласилась бы иметь при
аристократическом салоне придел для художников и ученых - и насильно
увлекала Огарева в пустой мир, в котором он задыхался от скуки. Ближайшие
друзья стали замечать это, и К(етчер), давно уже хмурившийся, грозно заявил
свое veto 3. Вспыльчивая, самолюбивая и не привыкнувшая себя обуздывать, она
оскорбляла самолюбия, столько же раздражительные, как ее. Угловатые,
несколько сухие манеры ее и насмешки, высказываемые тем голосом, который при
первой встрече так странно провел мне по сердцу, вызвали резкий отпор.
Побранившись месяца два с К(етчером), который, будучи прав в фонде 4, был
постоянно неправ в форме, и восстановив против себя несколько человек, может
слишком обидчивых по материальному положению, она наконец очутилась лицом к
лицу со мной.
Меня она боялась Во мне она хотела помериться и окончательно узнать,
что возьмет верх - дружба или любовь, как будто им нужно было брать этот
верх. Тут больше замешалось, чем желание поставить на своем в капризном
споре, тут было сознание, что я всего сильнее противудействую ее видам, тут
была завистливая ревность и женское властолюбие. С К(етчером) она спорила до
слез и перебранивалась, как злые дети бранятся, всякий день, но без
ожесточения; на меня она смотрела бледнея и дрожа от ненависти. Она упрекала
меня в разрушении ее счастья из самолюбивого притязания на исключительную
дружбу Огарева, в отталкивающей гордости. Я чувствовал, что это
несправедливо, и, в свою очередь, сделался жесток и беспощаден. Она сама
признавалась мне, пять лет спустя, что ей приходила в голову мысль меня
отравить, - вот до чего доходила ее ненависть. Она
счастья. Ни тени черного воспоминания, ни малейшего темного предчувствия -
молодость, дружба, любовь, избыток сил, энергии, здоровья и бесконечная
дорога впереди. Самое мистическое настроение, которое еще не проходило
тогда, придавало праздничную торжественность нашему свиданью, как
колокольный звон, певчие и зажженные паникадила.
У меня в комнате, на одном столе, стояло небольшое чугунное распятие.
- На колени! - сказал Огарев, - и поблагодарим за то, что мы все
четверо вместе!
Мы стали на колени возле него и, обтирая слезы, обнялись.
Но одному из четырех вряд нужно ли было их обтирать. Жена Огарева с
некоторым удивлением смотрела на происходившее; я думал тогда, что это
retenue 2, но она сама сказала мне впоследствии, что сцена эта показалась ей
натянутой, детской. Оно, пожалуй, и могло так показаться со стороны, но
зачем же она смотрела со стороны, зачем она была так трезва в этом упоении,
так совершеннолетня в этой молодости?
Огарев возвратился в свое именье, она поехала в Петербург хлопотать о
его возвращении в Москву.
Через месяц она опять проезжала Владимиром - одна. Петербург и две-три
аристократические гостиные вскружили ей голову. Ей хотелось внешнего блеска,
ее тешило богатство. "Как-то сладит она с этим?"-думал я. Много бед могло
развиться из такой противуположности вкусов. Но ей было ново и богатство, и
Петербург, и салоны; может, это было минутное увлеченье - она была умна, она
любила Огарева - и я надеялся.
В Москве опасались, что это не так легко переработается в ней.
Артистический и литературный круг до(6)вольно льстил ее самолюбию, но
главное было направлено не туда. Она согласилась бы иметь при
аристократическом салоне придел для художников и ученых - и насильно
увлекала Огарева в пустой мир, в котором он задыхался от скуки. Ближайшие
друзья стали замечать это, и К(етчер), давно уже хмурившийся, грозно заявил
свое veto 3. Вспыльчивая, самолюбивая и не привыкнувшая себя обуздывать, она
оскорбляла самолюбия, столько же раздражительные, как ее. Угловатые,
несколько сухие манеры ее и насмешки, высказываемые тем голосом, который при
первой встрече так странно провел мне по сердцу, вызвали резкий отпор.
Побранившись месяца два с К(етчером), который, будучи прав в фонде 4, был
постоянно неправ в форме, и восстановив против себя несколько человек, может
слишком обидчивых по материальному положению, она наконец очутилась лицом к
лицу со мной.
Меня она боялась Во мне она хотела помериться и окончательно узнать,
что возьмет верх - дружба или любовь, как будто им нужно было брать этот
верх. Тут больше замешалось, чем желание поставить на своем в капризном
споре, тут было сознание, что я всего сильнее противудействую ее видам, тут
была завистливая ревность и женское властолюбие. С К(етчером) она спорила до
слез и перебранивалась, как злые дети бранятся, всякий день, но без
ожесточения; на меня она смотрела бледнея и дрожа от ненависти. Она упрекала
меня в разрушении ее счастья из самолюбивого притязания на исключительную
дружбу Огарева, в отталкивающей гордости. Я чувствовал, что это
несправедливо, и, в свою очередь, сделался жесток и беспощаден. Она сама
признавалась мне, пять лет спустя, что ей приходила в голову мысль меня
отравить, - вот до чего доходила ее ненависть. Она