ее живо во мне, я его
продолжаю, я не хочу его заключить, а хочу говорить, потому что я один могу
свидетельствовать об нем.
Исповедь моя нужна мне, вам она нужна, она нужна памяти, святой для
меня, близкой для вас, она нужна моим детям.
Мы расстались с вами, любезные друзья, 21 января 1847 года.
Я был тогда во всей силе развития, моя предшествовавшая жизнь дала мне
такие залоги и такие испытания, что я смело шел от вас с опрометчивой
самонадеянностью, с надменным доверием к жизни. Я торопился оторваться от
маленькой кучки людей, тесно сжившихся, близко подошедших друг к другу,
связанных глубокой любовью и общим горем. Меня манила иная жизнь, даль,
ширь, открытая борьба и вольная речь. Беспокойный дух мой искал арены,
независимости; мне хотелось попробовать свои силы на свободе, порвавши все
путы, связывавшие на Руси каждый шаг, каждое движение.
Я нашел все, чего искал, - да, сверх того, гибель, утрату всех благ и
всех упований, удары из-за угла, лукавое предательство, святотатство, не
останавливающееся ни перед чем, посягающее на все, и нравственное растление,
о котором вы не имеете понятия...
Пятнадцать лет тому назад, будучи в ссылке, в одну из изящнейших самых
поэтических эпох моей жизни, зимой или весной 1838 года, написал я легко,
живо, шутя воспоминания из моей первой юности. Два отрывка, искаженные
цензурою, были напечатаны. Остальное погибло; я сам долею сжег рукопись
перед второю ссылкой, боясь, что она попадет в руки полиции и компрометирует
моих друзей.
Между теми записками и этими строками прошла и совершилась целая жизнь,
- две жизни, с ужасным богатством счастья и бедствий. Тогда все дышало
надеждой, все рвалось вперед, теперь одни воспоминания, один взгляд назад, -
взгляд вперед переходит пределы жизни, он обращен на детей. Я иду спиной,
как эти дан-товские тени, со свернутой головой, которым
il veder dinanzi era tolto 39. (389)
Пятнадцать лет было довольно не только чтоб развить силы, чтоб
исполнить самые смелые мечты, самые несбыточные надежды, с удивительной
роскошью и полнотой, но и для того, чтоб сокрушить их, низвергая все, как
карточный дом... частное и общее.
Продолжать "Записки молодого человека" я не хочу, да если б и хотел, не
могу. Улыбка и излишняя развязность не идут к похоронам. Люди невольно
понижают голос и становятся задумчивы в комнате, где стоит гроб незнакомого
даже им покойника"
А. Герцен
2 ноября 1852, Лондон. 2 Barrow Hill Place, Primrose Road.
I
К ПЕРВОЙ ЧАСТИ
В октябре месяце нынешнего года Герст и Блякет издали английский
перевод моих "Записок". Успех был полнейший; не только все .свободомыслящие
журналы и ревю поместили большие отрывки с самыми лестными отзывами (с
особенной благодарностью вспоминаю я о статьях "The Athenaeum", "The Critic"
и "Weekly Times"), но даже тайнобрачный орган пальмерстоновского и
бонапартовского союза "Morning Post" забранил меня и советовал закрыть
русскую типографию, если я хочу пользоваться уважением (кого? - их, -
нисколько не хочу) "
Этот успех вместе с разбором немецкого перевода в нью-йоркских и
немецких журналах решил мое сомнение - печатать или нет часть,
предшествующую "Тюрьме и ссылке". В этой части мне приходилось больше
говорить о себе, нежели в напечатанных, и не только о себе, но и о семейных
делах. Э
продолжаю, я не хочу его заключить, а хочу говорить, потому что я один могу
свидетельствовать об нем.
Исповедь моя нужна мне, вам она нужна, она нужна памяти, святой для
меня, близкой для вас, она нужна моим детям.
Мы расстались с вами, любезные друзья, 21 января 1847 года.
Я был тогда во всей силе развития, моя предшествовавшая жизнь дала мне
такие залоги и такие испытания, что я смело шел от вас с опрометчивой
самонадеянностью, с надменным доверием к жизни. Я торопился оторваться от
маленькой кучки людей, тесно сжившихся, близко подошедших друг к другу,
связанных глубокой любовью и общим горем. Меня манила иная жизнь, даль,
ширь, открытая борьба и вольная речь. Беспокойный дух мой искал арены,
независимости; мне хотелось попробовать свои силы на свободе, порвавши все
путы, связывавшие на Руси каждый шаг, каждое движение.
Я нашел все, чего искал, - да, сверх того, гибель, утрату всех благ и
всех упований, удары из-за угла, лукавое предательство, святотатство, не
останавливающееся ни перед чем, посягающее на все, и нравственное растление,
о котором вы не имеете понятия...
Пятнадцать лет тому назад, будучи в ссылке, в одну из изящнейших самых
поэтических эпох моей жизни, зимой или весной 1838 года, написал я легко,
живо, шутя воспоминания из моей первой юности. Два отрывка, искаженные
цензурою, были напечатаны. Остальное погибло; я сам долею сжег рукопись
перед второю ссылкой, боясь, что она попадет в руки полиции и компрометирует
моих друзей.
Между теми записками и этими строками прошла и совершилась целая жизнь,
- две жизни, с ужасным богатством счастья и бедствий. Тогда все дышало
надеждой, все рвалось вперед, теперь одни воспоминания, один взгляд назад, -
взгляд вперед переходит пределы жизни, он обращен на детей. Я иду спиной,
как эти дан-товские тени, со свернутой головой, которым
il veder dinanzi era tolto 39. (389)
Пятнадцать лет было довольно не только чтоб развить силы, чтоб
исполнить самые смелые мечты, самые несбыточные надежды, с удивительной
роскошью и полнотой, но и для того, чтоб сокрушить их, низвергая все, как
карточный дом... частное и общее.
Продолжать "Записки молодого человека" я не хочу, да если б и хотел, не
могу. Улыбка и излишняя развязность не идут к похоронам. Люди невольно
понижают голос и становятся задумчивы в комнате, где стоит гроб незнакомого
даже им покойника"
А. Герцен
2 ноября 1852, Лондон. 2 Barrow Hill Place, Primrose Road.
I
К ПЕРВОЙ ЧАСТИ
В октябре месяце нынешнего года Герст и Блякет издали английский
перевод моих "Записок". Успех был полнейший; не только все .свободомыслящие
журналы и ревю поместили большие отрывки с самыми лестными отзывами (с
особенной благодарностью вспоминаю я о статьях "The Athenaeum", "The Critic"
и "Weekly Times"), но даже тайнобрачный орган пальмерстоновского и
бонапартовского союза "Morning Post" забранил меня и советовал закрыть
русскую типографию, если я хочу пользоваться уважением (кого? - их, -
нисколько не хочу) "
Этот успех вместе с разбором немецкого перевода в нью-йоркских и
немецких журналах решил мое сомнение - печатать или нет часть,
предшествующую "Тюрьме и ссылке". В этой части мне приходилось больше
говорить о себе, нежели в напечатанных, и не только о себе, но и о семейных
делах. Э