имеешь большой шаг над многими; ты, когда начала
понимать себя, очутилась одна, одна во всем свете. Другие знали любовь отца
и нежность матери, - у тебя их не было. Никто не хотел тобою заняться, ты
была оставлена себе. Что же может быть лучше для развития? Благодари судьбу,
что тобою никто не занимался, они тебя навеяли бы чужого, они согнули бы
ребяческую душу, - теперь это поздно.
6
8 февраля 1835, Крутицкие казармы.
У тебя, говорят, мысль идти в монастырь; не жди от меня улыбки при этой
мысли, я понимаю ее, но ее надобно взвесить очень и очень. Неужели мысль
любви не вол(384)новала твою грудь? Монастырь - отчаяние; теперь нет
монастырей для молитвы. Разве ты сомневаешься, что встретишь человека,
который тебя будет любить, которого ты будешь любить? Я с радостью сожму его
руку и твою. Он будет счастлив. Ежели же этот он не явится - иди в
монастырь, это в мильон раз лучше пошлого замужества.
Я понимаю le ton dexaltation 36 твоих записок - ты влюблена! Если ты
мне напишешь, что любишь серьезно, я умолкну, - тут оканчивается власть
брата. Но слова эти мне надобно, чтоб ты сказала. Знаешь ли ты, что такое
обыкновенные люди? они, правда, могут составить счастье, - но твое ли
счастье, Наташа? ты слишком мало ценишь себя! Лучше в монастырь, чем в
толпу. Помни одно, что я говорю это, потому что я твой брат, потому что я
горд за тебя и тобою!
От Огарева получил еще письмо, вот выписка:
"Lautre jous done je repassais dans ma memoire toute ma vie. Un
bonheur, qui ne ma jamais trahi, cest ton amitie. De toutes rnes passions
une seule, qui est restes intacte, cest mon amitie pour toi, car mon amitie
est uue passion" 37.
...В заключение еще слово. Если он тебя любит, что же тут мудреного?
что же бы он был, если б не любил, видя тень внимания? Но я умоляю тебя, не
говори ему с своей любви - долго, долго.
Прощай, твой брат Александр.
7
(Февраль 1835 г.), Крутицкие казармы.
Каких чудес на свете не видится, Nataliei Я, прежде чем получил
последнюю твою записку, отвечал тебе на все вопросы. Я слышал, ты больна,
грустна. Береги себя, пей с твердостью не столько горькую, сколько
от(385)вратительную чашу, которую наполняют тебе благодетельные люди.
И вслед за тем на другом листочке:
(Март 1835 г.)
Наташа, друг мой, сестра, ради бога не унывай, презирай этих гнусных
эгоистов, ты слишком снисходительна к ним, презирай их всех - они мерзавцы!
ужасная была для меня минута, когда я читал твою записку к Emilie. Боже, в
каком я положении, ну, что я могу сделать для тебя? Клянусь, что ни один
брат не любит более сестру, как я тебя, - но что я могу сделать?
Я получил твою записку и доволен тобою. Забудь его, коли так, это был
опыт, а ежели б любовь в самом деле, то она не так бы выразилась.
8
2 апреля (1835 г.). Крутицкие казармы.
По клочкам изодрано мое сердце, во все время тюрьмы я не был до того
задавлен, стеснен, как теперь. Не ссылка этому причиной. Что мне Пермь или
Москва, и Москва - Пермь! Слушай все до конца.
31 марта потребовали нас слушать сентенцию. Торжественный, дивный день.
Там соединили двадцать человек, которые должны прямо оттуда быть разбросаны
одни по казематам крепостей, другие - по дальним городам - все они провели
девять месяцев в неволе. Шумно, весело сидели эти люди в большой зале. Когда
я пришел,
понимать себя, очутилась одна, одна во всем свете. Другие знали любовь отца
и нежность матери, - у тебя их не было. Никто не хотел тобою заняться, ты
была оставлена себе. Что же может быть лучше для развития? Благодари судьбу,
что тобою никто не занимался, они тебя навеяли бы чужого, они согнули бы
ребяческую душу, - теперь это поздно.
6
8 февраля 1835, Крутицкие казармы.
У тебя, говорят, мысль идти в монастырь; не жди от меня улыбки при этой
мысли, я понимаю ее, но ее надобно взвесить очень и очень. Неужели мысль
любви не вол(384)новала твою грудь? Монастырь - отчаяние; теперь нет
монастырей для молитвы. Разве ты сомневаешься, что встретишь человека,
который тебя будет любить, которого ты будешь любить? Я с радостью сожму его
руку и твою. Он будет счастлив. Ежели же этот он не явится - иди в
монастырь, это в мильон раз лучше пошлого замужества.
Я понимаю le ton dexaltation 36 твоих записок - ты влюблена! Если ты
мне напишешь, что любишь серьезно, я умолкну, - тут оканчивается власть
брата. Но слова эти мне надобно, чтоб ты сказала. Знаешь ли ты, что такое
обыкновенные люди? они, правда, могут составить счастье, - но твое ли
счастье, Наташа? ты слишком мало ценишь себя! Лучше в монастырь, чем в
толпу. Помни одно, что я говорю это, потому что я твой брат, потому что я
горд за тебя и тобою!
От Огарева получил еще письмо, вот выписка:
"Lautre jous done je repassais dans ma memoire toute ma vie. Un
bonheur, qui ne ma jamais trahi, cest ton amitie. De toutes rnes passions
une seule, qui est restes intacte, cest mon amitie pour toi, car mon amitie
est uue passion" 37.
...В заключение еще слово. Если он тебя любит, что же тут мудреного?
что же бы он был, если б не любил, видя тень внимания? Но я умоляю тебя, не
говори ему с своей любви - долго, долго.
Прощай, твой брат Александр.
7
(Февраль 1835 г.), Крутицкие казармы.
Каких чудес на свете не видится, Nataliei Я, прежде чем получил
последнюю твою записку, отвечал тебе на все вопросы. Я слышал, ты больна,
грустна. Береги себя, пей с твердостью не столько горькую, сколько
от(385)вратительную чашу, которую наполняют тебе благодетельные люди.
И вслед за тем на другом листочке:
(Март 1835 г.)
Наташа, друг мой, сестра, ради бога не унывай, презирай этих гнусных
эгоистов, ты слишком снисходительна к ним, презирай их всех - они мерзавцы!
ужасная была для меня минута, когда я читал твою записку к Emilie. Боже, в
каком я положении, ну, что я могу сделать для тебя? Клянусь, что ни один
брат не любит более сестру, как я тебя, - но что я могу сделать?
Я получил твою записку и доволен тобою. Забудь его, коли так, это был
опыт, а ежели б любовь в самом деле, то она не так бы выразилась.
8
2 апреля (1835 г.). Крутицкие казармы.
По клочкам изодрано мое сердце, во все время тюрьмы я не был до того
задавлен, стеснен, как теперь. Не ссылка этому причиной. Что мне Пермь или
Москва, и Москва - Пермь! Слушай все до конца.
31 марта потребовали нас слушать сентенцию. Торжественный, дивный день.
Там соединили двадцать человек, которые должны прямо оттуда быть разбросаны
одни по казематам крепостей, другие - по дальним городам - все они провели
девять месяцев в неволе. Шумно, весело сидели эти люди в большой зале. Когда
я пришел,