Соколовский, с усами и бородою, бросился мне на шею, а тут
С; уже долго после меня привезли Огарева, все высыпало встретить его.
Со слезами и улыбкой обнялись мы. Все воскресло в моей душе, я жил, я был
юноша, я жал всем руку, - словом, это одна из счастливейших минут жизни, ни
одной мрачной мысли. Наконец, нам прочли приговор 38.
...Все было хорошо, но вчерашний день, - да будет он проклят! - сломил
меня до последней жилы. Со мною содержится Оболенский. Когда нам прочли
сентен(386)цию, я спросил дозволения у Цынского нам видеться, - мне,
позволили. Возвратившись, я отправился к нему; между тем об этом дозволении
забыли сказать полковнику. На другой день мерзавец офицер С. донес
полковнику, и я, таким образом, замешал трех лучших офицеров, которые мне
делали бог знает сколько одолжений; все они имели выговор и все наказаны и
теперь должны, не сменяясь, дежурить три недели (а тут Святая). Васильева
(жандарма) высекли розгами - и все через меня. Я грыз себе пальцы, плакал,
бесился, и первая мысль, пришедшая мне в голову, было мщение. Я рассказал
про офицера вещи, которые могут погубить его (он заезжал куда-то с
арестантом), и вспомнил, что он бедный человек и отец семи детей; но должно
ль щадить фискала, разве он щадил других?
9
10 апреля 1835, 9 часов.
За несколько часов до отъезда я еще пишу и пишу к тебе - к тебе будет
последний звук отъезжающего. Тяжело чувство разлуки, и разлуки невольной, но
такова судьба, которой я отдался; она влечет меня, и я покоряюсь. Когда ж мы
увидимся? Где? все это темно, но ярко воспоминание твоей дружбы, изгнанник
никогда не забудет свою прелестную сестру.
Может быть... но окончить нельзя, за мной пришли - итак, прощай
надолго, но, ей-богу, не навсегда, я не могу думать сего.
Все это писано при жандармах.
На этой записке видны следы слез, и слово "может быть" подчеркнуто два
раза ею. Natalie эту записку носила с собой несколько месяцев. (387)
ПРИЛОЖЕНИЯ
БРАТЬЯМ ПО РУСИ
Под сими строками покоится прах сорокалетней жизни, окончившейся прежде
смерти.
Братья, примите память ее с миром!
Наконец, смятение и тревога, окружавшие меня, вызванные мною, утихают;
людей становится меньше около меня, и так как нам не по дороге, я более и
более остаюсь один.
Я не еду из Лондона. Некуда и незачем... Сюда прибило и бросило
волнами, так безжалостно ломавшими, крутившими меня и все мне близкое...
Здесь и приостановлюсь, чтоб "перевести дух и сколько-нибудь прийти в себя.
Не знаю, успею ли я, смогу ли воспользоваться этим временем, чтоб
рассказать вам страшную историю последних лет моей жизни. Сделаю опыт.
Каждое слово об этом времени тяжело потрясает душу, снимает ее, как
редкие и густые звуки погребального колокола, и между тем я хочу говорить об
нем - не для того, чтоб от него отделаться, от моего прошедшего, чтоб
покончить с ним, - нет, я им не поступлюсь ни за что на свете: у меня нет
ничего, кроме его. Я благословил свои страдания, я примирился с ними; и я
торжественно бы вышел из ряда испытаний, и не один, если б смерть не
переехала мне дорогу. За пределами былого у меня нет ничего своего, личного.
Я живу в нем, я живу, смертью, минувшим, - так иноки, постригаясь, теряли
свою личность и жили созерцанием былого, исповедью совершившегося, молитвой
об усопших, об их светлом (388) воскресении. Прошедш
С; уже долго после меня привезли Огарева, все высыпало встретить его.
Со слезами и улыбкой обнялись мы. Все воскресло в моей душе, я жил, я был
юноша, я жал всем руку, - словом, это одна из счастливейших минут жизни, ни
одной мрачной мысли. Наконец, нам прочли приговор 38.
...Все было хорошо, но вчерашний день, - да будет он проклят! - сломил
меня до последней жилы. Со мною содержится Оболенский. Когда нам прочли
сентен(386)цию, я спросил дозволения у Цынского нам видеться, - мне,
позволили. Возвратившись, я отправился к нему; между тем об этом дозволении
забыли сказать полковнику. На другой день мерзавец офицер С. донес
полковнику, и я, таким образом, замешал трех лучших офицеров, которые мне
делали бог знает сколько одолжений; все они имели выговор и все наказаны и
теперь должны, не сменяясь, дежурить три недели (а тут Святая). Васильева
(жандарма) высекли розгами - и все через меня. Я грыз себе пальцы, плакал,
бесился, и первая мысль, пришедшая мне в голову, было мщение. Я рассказал
про офицера вещи, которые могут погубить его (он заезжал куда-то с
арестантом), и вспомнил, что он бедный человек и отец семи детей; но должно
ль щадить фискала, разве он щадил других?
9
10 апреля 1835, 9 часов.
За несколько часов до отъезда я еще пишу и пишу к тебе - к тебе будет
последний звук отъезжающего. Тяжело чувство разлуки, и разлуки невольной, но
такова судьба, которой я отдался; она влечет меня, и я покоряюсь. Когда ж мы
увидимся? Где? все это темно, но ярко воспоминание твоей дружбы, изгнанник
никогда не забудет свою прелестную сестру.
Может быть... но окончить нельзя, за мной пришли - итак, прощай
надолго, но, ей-богу, не навсегда, я не могу думать сего.
Все это писано при жандармах.
На этой записке видны следы слез, и слово "может быть" подчеркнуто два
раза ею. Natalie эту записку носила с собой несколько месяцев. (387)
ПРИЛОЖЕНИЯ
БРАТЬЯМ ПО РУСИ
Под сими строками покоится прах сорокалетней жизни, окончившейся прежде
смерти.
Братья, примите память ее с миром!
Наконец, смятение и тревога, окружавшие меня, вызванные мною, утихают;
людей становится меньше около меня, и так как нам не по дороге, я более и
более остаюсь один.
Я не еду из Лондона. Некуда и незачем... Сюда прибило и бросило
волнами, так безжалостно ломавшими, крутившими меня и все мне близкое...
Здесь и приостановлюсь, чтоб "перевести дух и сколько-нибудь прийти в себя.
Не знаю, успею ли я, смогу ли воспользоваться этим временем, чтоб
рассказать вам страшную историю последних лет моей жизни. Сделаю опыт.
Каждое слово об этом времени тяжело потрясает душу, снимает ее, как
редкие и густые звуки погребального колокола, и между тем я хочу говорить об
нем - не для того, чтоб от него отделаться, от моего прошедшего, чтоб
покончить с ним, - нет, я им не поступлюсь ни за что на свете: у меня нет
ничего, кроме его. Я благословил свои страдания, я примирился с ними; и я
торжественно бы вышел из ряда испытаний, и не один, если б смерть не
переехала мне дорогу. За пределами былого у меня нет ничего своего, личного.
Я живу в нем, я живу, смертью, минувшим, - так иноки, постригаясь, теряли
свою личность и жили созерцанием былого, исповедью совершившегося, молитвой
об усопших, об их светлом (388) воскресении. Прошедш