х дам с камелиями и с жемчугами лучше
бы сделали, если б оставили в покое бархатные мебели и будуары рококо и
взглянули бы поближе на несчастный, зябнущий, голодный разврат, - разврат
роковой, который насильно влечет свою жертву по пути гибели и не дает ни
опомниться, ни раскаяться. Ветошники чаще в уличных канавах находят
драгоценные камни, чем подбирая блестки мишурного платья.
Это мне напомнило бедного умного переводчика "Фауста",
Жерар-де-Нерваля, который застрелился в прошлом году. Он в последнее время
дней по пяти, по шести не бывал дома. Открыли, наконец, что он проводит
время в самых черных харчевнях возле застав, вроде Поль Нике, что он там
перезнакомился с ворами и со всякой сволочью, поит их, играет с ними в карты
и иногда спит под их защитой. Его прежние приятели стали его уговаривать,
стыдить. Нерваль, добродушно защищаясь, раз сказал им: "Послушайте, друзья
мои, у вас страшные предрассудки; уверяю вас, что общество этих людей вовсе
не хуже всех остальных, в которых я бывал". Его подозревали в сумасшествии;
после этого, я думаю, подозрение перешло в достоверность!
Роковой день приближался, все становилось страшнее и страшнее. Я
смотрел на доктора и на таинственное лицо бабушки с подобострастием. Ни
Наташа, ни я, ни наша молодая горничная не смыслили ничего; по счастию, к
нам из Москвы приехала, по просьбе моего отца, на это время одна пожилая
дама, умная, практическая и распорядительная. Прасковья Андреевна, видя нашу
беспомощность, взяла .самодержавно бразды правления, я повиновался, как
негр. (378)
Раз ночью слышу, чья-то рука коснулась меня, открываю глаза, Прасковья
Андреевна стоит передо мной в ночном чепце и кофте, со свечой в руках, она
велит послать за доктором и за бабушкой. Я обмер, точно будто эта новость
была для меня совсем неожиданна. Так бы, кажется, выпил опиума, повернулся
бы на другой бок и проспал бы опасность... но делать было нечего, я оделся
дрожащими руками и бросился будить Матвея.
Десять раз выбегал я в сени из спальни, чтоб прислушаться, не едет ли
издали экипаж: все было тихо, едва-едва утренний ветер шелестил в саду, в
теплом июньском воздухе; птицы начинали петь, алая заря слегка подкрашивала
лист, и я снова торопился в спальню, теребил добрую Прасковью Андреевну
глупыми вопросами, судорожно жал руки Наташе, не знал, что делать, дрожал и
был в жару... но вот дрожки простучали по мосту через Лыбедь, - слава богу,
вовремя!
В одиннадцать часов утра я вздрогнул, как от сильного электрического
удара, громкий крик новорожденного коснулся моего уха, "Мальчик!" - кричала
мне Прасковья Андреевна, идучи к корыту, - я хотел было взять младенца с
подушки, но не мог, так дрожали у меня руки. Мысль об опасности (которая
часто тут только начинается), сжимавшая грудь, разом исчезла, буйная радость
овладела сердцем, будто в нем звон во все колокола, праздников праздник!
Наташа улыбалась мне, улыбалась малютке, плакала, смеялась, и только
прерывающееся, спазматическое дыханье, слабые глаза и смертная бледность
напоминали о недавнем мучении, о вынесенной борьбе.
Потом я оставил комнату, я не мог больше вынести, взошел к себе и
бросился на диван, совершенно обессиленный, и с полчаса пролежал без
определенной мысли, без определенного чувства, в какой-то боли счастья.
Это измученно-восторженное лицо, эту
бы сделали, если б оставили в покое бархатные мебели и будуары рококо и
взглянули бы поближе на несчастный, зябнущий, голодный разврат, - разврат
роковой, который насильно влечет свою жертву по пути гибели и не дает ни
опомниться, ни раскаяться. Ветошники чаще в уличных канавах находят
драгоценные камни, чем подбирая блестки мишурного платья.
Это мне напомнило бедного умного переводчика "Фауста",
Жерар-де-Нерваля, который застрелился в прошлом году. Он в последнее время
дней по пяти, по шести не бывал дома. Открыли, наконец, что он проводит
время в самых черных харчевнях возле застав, вроде Поль Нике, что он там
перезнакомился с ворами и со всякой сволочью, поит их, играет с ними в карты
и иногда спит под их защитой. Его прежние приятели стали его уговаривать,
стыдить. Нерваль, добродушно защищаясь, раз сказал им: "Послушайте, друзья
мои, у вас страшные предрассудки; уверяю вас, что общество этих людей вовсе
не хуже всех остальных, в которых я бывал". Его подозревали в сумасшествии;
после этого, я думаю, подозрение перешло в достоверность!
Роковой день приближался, все становилось страшнее и страшнее. Я
смотрел на доктора и на таинственное лицо бабушки с подобострастием. Ни
Наташа, ни я, ни наша молодая горничная не смыслили ничего; по счастию, к
нам из Москвы приехала, по просьбе моего отца, на это время одна пожилая
дама, умная, практическая и распорядительная. Прасковья Андреевна, видя нашу
беспомощность, взяла .самодержавно бразды правления, я повиновался, как
негр. (378)
Раз ночью слышу, чья-то рука коснулась меня, открываю глаза, Прасковья
Андреевна стоит передо мной в ночном чепце и кофте, со свечой в руках, она
велит послать за доктором и за бабушкой. Я обмер, точно будто эта новость
была для меня совсем неожиданна. Так бы, кажется, выпил опиума, повернулся
бы на другой бок и проспал бы опасность... но делать было нечего, я оделся
дрожащими руками и бросился будить Матвея.
Десять раз выбегал я в сени из спальни, чтоб прислушаться, не едет ли
издали экипаж: все было тихо, едва-едва утренний ветер шелестил в саду, в
теплом июньском воздухе; птицы начинали петь, алая заря слегка подкрашивала
лист, и я снова торопился в спальню, теребил добрую Прасковью Андреевну
глупыми вопросами, судорожно жал руки Наташе, не знал, что делать, дрожал и
был в жару... но вот дрожки простучали по мосту через Лыбедь, - слава богу,
вовремя!
В одиннадцать часов утра я вздрогнул, как от сильного электрического
удара, громкий крик новорожденного коснулся моего уха, "Мальчик!" - кричала
мне Прасковья Андреевна, идучи к корыту, - я хотел было взять младенца с
подушки, но не мог, так дрожали у меня руки. Мысль об опасности (которая
часто тут только начинается), сжимавшая грудь, разом исчезла, буйная радость
овладела сердцем, будто в нем звон во все колокола, праздников праздник!
Наташа улыбалась мне, улыбалась малютке, плакала, смеялась, и только
прерывающееся, спазматическое дыханье, слабые глаза и смертная бледность
напоминали о недавнем мучении, о вынесенной борьбе.
Потом я оставил комнату, я не мог больше вынести, взошел к себе и
бросился на диван, совершенно обессиленный, и с полчаса пролежал без
определенной мысли, без определенного чувства, в какой-то боли счастья.
Это измученно-восторженное лицо, эту