й девушкой.
Она принадлежала к почетному гражданству разврата, то есть не "делала"
демократически "тротуар", а буржуазно жила на содержании у какого-то купца.
Это было на публичном бале; приятель, бывший со мною, знал ее и пригласил
выпить с нами на хорах бутылку вина; она, разумеется, приняла приглашение.
Это было существо веселое, беззаботное и, наверное, как Лаура в "Каменном
госте" Пушкина, никогда не заботившаяся о том, что там, где-то далеко, в
Париже, холодно, слушая, как сторож в Мадриде кричит "ясно"... Допивши
последний бокал, она снова бросилась в тяжелый вихрь английских танцев, и я
потерял ее из виду.
Нынешней зимой, в ненастный вечер, я пробирался через улицу под аркаду
в Пель-Мель, спасаясь от усилившегося дождя; под фонарем за аркой стояла,
вероятно ожидая добычи и дрожа от холода, бедно одетая женщина. Черты ее
показались мне знакомыми, она (376) взглянула на меня, отвернулась и хотела
спрятаться, но я успел узнать ее.
- Что с вами сделалось? - спросил я ее с участием.
Яркий пурпур покрывал ее исхудалые щеки, стыд ли это был, или чахотка,
не знаю, только, казалось, не румяны; она в два года с половиной состарелась
на десять.
- Я была долго больна и очень несчастна, - она с видом сильной горести
указала мне взглядом на свое изношенное платье.
- Да где же ваш друг?
- Убит в Крыму.
- Да ведь он был какой-то купец? Она смешалась и вместо ответа сказала:
- Я и теперь еще очень больна, да к тому же работы совсем нет. А что, я
очень переменилась? - спросила она вдруг, с смущением глядя на меня.
- Очень, тогда вы были похожи на девочку, а теперь я готов держать
пари, что у вас есть свои дети. Она побагровела и с каким-то ужасом
спросила:
- Отчего же вы это узнали?
- Да, видите, узнал. Теперь расскажите-ка мне, что с вами в самом деле
было?
- Ничего, ну только вы правы, - у меня есть маленький... если б вы
знали, - и при этих словах лицо ее оживилось, - какой славный, как он хорош,
даже соседи, все, удивляются ему. А тот-то женился на богатой и уехал на
материк. Малютка родился после. Он-то и причина моему положению. Сначала
были деньги, я всего накупила ему в самых больших магазейных, а тут пошло
хуже да хуже, я все снесла "на крючок"; мне советовали отдать малютку в
деревню; оно, точно, было бы лучше - да не могу; я посмотрю на него,
посмотрю - нет, лучше вместе умирать; хотела места искать, с ребенком не
берут. Я воротилась к матери, она ничего, добрая, простила меня, любит
маленького, ласкает его; да вот пятый месяц как отнялись ноги; что доктору
переплатили и в аптеку, а тут, сами знаете, нынешний год уголь, хлеб - все
дорого: приходится умирать с голоду. Вот я, - она приостановилась, - ведь,
конечно, лучше б броситься в Темзу, чем... да малютку-то жаль, на кого же я
его оставлю, ведь уж он очень, очень мил!
Я дал ей что-то и, сверх того, вынул шиллинг и сказал: (377)
- А на это купите что-нибудь вашему малютке.
Она с радостью взяла монету, подержала ее в руке и, вдруг отдавая мне
ее назад, прибавила с печальной улыбкой:
- Уж если вы так добры, купите ему тут где-нибудь в лавке сами
что-нибудь, игрушку какую-нибудь - ведь этому бедному малютке, с тех пор как
он родился,; никто еще не подарил ничего.
Я с умилением взглянул на эту потерянную женщину и дружески пожал ей
руку.
Охотники до реабилитации всех эти
Она принадлежала к почетному гражданству разврата, то есть не "делала"
демократически "тротуар", а буржуазно жила на содержании у какого-то купца.
Это было на публичном бале; приятель, бывший со мною, знал ее и пригласил
выпить с нами на хорах бутылку вина; она, разумеется, приняла приглашение.
Это было существо веселое, беззаботное и, наверное, как Лаура в "Каменном
госте" Пушкина, никогда не заботившаяся о том, что там, где-то далеко, в
Париже, холодно, слушая, как сторож в Мадриде кричит "ясно"... Допивши
последний бокал, она снова бросилась в тяжелый вихрь английских танцев, и я
потерял ее из виду.
Нынешней зимой, в ненастный вечер, я пробирался через улицу под аркаду
в Пель-Мель, спасаясь от усилившегося дождя; под фонарем за аркой стояла,
вероятно ожидая добычи и дрожа от холода, бедно одетая женщина. Черты ее
показались мне знакомыми, она (376) взглянула на меня, отвернулась и хотела
спрятаться, но я успел узнать ее.
- Что с вами сделалось? - спросил я ее с участием.
Яркий пурпур покрывал ее исхудалые щеки, стыд ли это был, или чахотка,
не знаю, только, казалось, не румяны; она в два года с половиной состарелась
на десять.
- Я была долго больна и очень несчастна, - она с видом сильной горести
указала мне взглядом на свое изношенное платье.
- Да где же ваш друг?
- Убит в Крыму.
- Да ведь он был какой-то купец? Она смешалась и вместо ответа сказала:
- Я и теперь еще очень больна, да к тому же работы совсем нет. А что, я
очень переменилась? - спросила она вдруг, с смущением глядя на меня.
- Очень, тогда вы были похожи на девочку, а теперь я готов держать
пари, что у вас есть свои дети. Она побагровела и с каким-то ужасом
спросила:
- Отчего же вы это узнали?
- Да, видите, узнал. Теперь расскажите-ка мне, что с вами в самом деле
было?
- Ничего, ну только вы правы, - у меня есть маленький... если б вы
знали, - и при этих словах лицо ее оживилось, - какой славный, как он хорош,
даже соседи, все, удивляются ему. А тот-то женился на богатой и уехал на
материк. Малютка родился после. Он-то и причина моему положению. Сначала
были деньги, я всего накупила ему в самых больших магазейных, а тут пошло
хуже да хуже, я все снесла "на крючок"; мне советовали отдать малютку в
деревню; оно, точно, было бы лучше - да не могу; я посмотрю на него,
посмотрю - нет, лучше вместе умирать; хотела места искать, с ребенком не
берут. Я воротилась к матери, она ничего, добрая, простила меня, любит
маленького, ласкает его; да вот пятый месяц как отнялись ноги; что доктору
переплатили и в аптеку, а тут, сами знаете, нынешний год уголь, хлеб - все
дорого: приходится умирать с голоду. Вот я, - она приостановилась, - ведь,
конечно, лучше б броситься в Темзу, чем... да малютку-то жаль, на кого же я
его оставлю, ведь уж он очень, очень мил!
Я дал ей что-то и, сверх того, вынул шиллинг и сказал: (377)
- А на это купите что-нибудь вашему малютке.
Она с радостью взяла монету, подержала ее в руке и, вдруг отдавая мне
ее назад, прибавила с печальной улыбкой:
- Уж если вы так добры, купите ему тут где-нибудь в лавке сами
что-нибудь, игрушку какую-нибудь - ведь этому бедному малютке, с тех пор как
он родился,; никто еще не подарил ничего.
Я с умилением взглянул на эту потерянную женщину и дружески пожал ей
руку.
Охотники до реабилитации всех эти