ных понятий такова, что
беременность считается чем-то неприличным; (374) требуя от человека
безусловного уважения к матери, какова бы она ни была, завешивают тайну
рождения не из чувства уважения, внутренней скромности - а из при-, личия.
Все это - идеальное распутство, монашеский разврат, проклятое заклание
плоти; все это - несчастный дуализм, в котором нас тянут, как магдебургские
полушария, в две разные стороны, Жан Деруан, несмотря на свой социализм,
намекает в "Almanach des femmes" 32, что со временем дети будут родиться
иначе. Как иначе? - Так, как ангелы родятся. - Ну, оно и ясно.
Честь и слава нашему. учителю, старому реалисту Гете: он осмелился
рядом с непорочными девами романтизма поставить беременную женщину и не
побоялся своими могучими стихами изваять изменившуюся форму будущей матери,
сравнивая ее с гибкими членами будущей женщины.
Действительно, женщина, несущая вместе с памятью былого упоенья весь
крест любви, все бремя ее, жертвующая красотой, временем, страданием,
питающая своей грудью, - один из самых изящных и трогательных образов.
В римских элегиях, в "Ткачихе", в Гретхен и ее отчаянной молитве Гете
выразил все торжественное, чем природа окружает созревающий плод, и все
тернии, которыми венчает общество этот сосуд будущего.
Бедные матери, скрывающие, как позор, следы любви, как грубо и
безжалостно гонит их мир и гонит в то время, когда женщине так нужен покой и
привет, дико отравляя ей те незаменимые минуты полноты, в которые жизнь,
слабея, склоняется под избытком счастия...
...С ужасом открывается мало-помалу тайна, несчастная мать сперва
старается убедиться, что ей только показалось, но вскоре сомнение
невозможно; отчаянием и слезами сопровождает она всякое движение младенца,
она хотела бы остановить тайную работу жизни, вести ее назад, она ждет
несчастья, как милосердия, как прощения, а неотвратимая природа идет своим
путем, - она здорова, молода!
Заставить, чтоб мать желала смерти своего ребенка, а иногда и больше -
сделать из нее его палача, а потом ее казнить нашим палачом или покрыть ее
позором, (375) если сердце женщины возьмет верх, - какое умное и
нравственное устройство!
И кто взвесил, кто подумал о том, что и что было в этом сердце, пока
мать переходила страшную тропу от любви до страха, от страха до отчаяния, от
отчаяния до преступления, до безумия, потому что детоубийство есть
физиологическая нелепость. Ведь были же и у нее минуты забвения, в которые
она страстно любила своего будущего малютку, и тем больше, что его
существование была тайна между ними двумя; было же время, в которое она
мечтала об его маленькой ножке, об его молочной улыбке, целовала его во сне,
находила в нем сходство с кем-то, который был ей так дорог...
"Да чувствуют ли они это? конечно, есть несчастные жертвы... но... но
другие, но вообще?"
Мудрено, кажется, пасть далее этих летучих мышей, шныряющих в ночное
время середь тумана и слякоти по лондонским улицам, этих жертв неразвития,
бедности и голода, которыми общество обороняет честных женщин от излишней
страстности их поклонников... конечно, в них всего труднее предположить след
материнских чувств. Не правда ли?
Позвольте же мне рассказать вам небольшое происшествие, случившееся со
мною. Года три тому назад я встретился с одной красивой и молодо
беременность считается чем-то неприличным; (374) требуя от человека
безусловного уважения к матери, какова бы она ни была, завешивают тайну
рождения не из чувства уважения, внутренней скромности - а из при-, личия.
Все это - идеальное распутство, монашеский разврат, проклятое заклание
плоти; все это - несчастный дуализм, в котором нас тянут, как магдебургские
полушария, в две разные стороны, Жан Деруан, несмотря на свой социализм,
намекает в "Almanach des femmes" 32, что со временем дети будут родиться
иначе. Как иначе? - Так, как ангелы родятся. - Ну, оно и ясно.
Честь и слава нашему. учителю, старому реалисту Гете: он осмелился
рядом с непорочными девами романтизма поставить беременную женщину и не
побоялся своими могучими стихами изваять изменившуюся форму будущей матери,
сравнивая ее с гибкими членами будущей женщины.
Действительно, женщина, несущая вместе с памятью былого упоенья весь
крест любви, все бремя ее, жертвующая красотой, временем, страданием,
питающая своей грудью, - один из самых изящных и трогательных образов.
В римских элегиях, в "Ткачихе", в Гретхен и ее отчаянной молитве Гете
выразил все торжественное, чем природа окружает созревающий плод, и все
тернии, которыми венчает общество этот сосуд будущего.
Бедные матери, скрывающие, как позор, следы любви, как грубо и
безжалостно гонит их мир и гонит в то время, когда женщине так нужен покой и
привет, дико отравляя ей те незаменимые минуты полноты, в которые жизнь,
слабея, склоняется под избытком счастия...
...С ужасом открывается мало-помалу тайна, несчастная мать сперва
старается убедиться, что ей только показалось, но вскоре сомнение
невозможно; отчаянием и слезами сопровождает она всякое движение младенца,
она хотела бы остановить тайную работу жизни, вести ее назад, она ждет
несчастья, как милосердия, как прощения, а неотвратимая природа идет своим
путем, - она здорова, молода!
Заставить, чтоб мать желала смерти своего ребенка, а иногда и больше -
сделать из нее его палача, а потом ее казнить нашим палачом или покрыть ее
позором, (375) если сердце женщины возьмет верх, - какое умное и
нравственное устройство!
И кто взвесил, кто подумал о том, что и что было в этом сердце, пока
мать переходила страшную тропу от любви до страха, от страха до отчаяния, от
отчаяния до преступления, до безумия, потому что детоубийство есть
физиологическая нелепость. Ведь были же и у нее минуты забвения, в которые
она страстно любила своего будущего малютку, и тем больше, что его
существование была тайна между ними двумя; было же время, в которое она
мечтала об его маленькой ножке, об его молочной улыбке, целовала его во сне,
находила в нем сходство с кем-то, который был ей так дорог...
"Да чувствуют ли они это? конечно, есть несчастные жертвы... но... но
другие, но вообще?"
Мудрено, кажется, пасть далее этих летучих мышей, шныряющих в ночное
время середь тумана и слякоти по лондонским улицам, этих жертв неразвития,
бедности и голода, которыми общество обороняет честных женщин от излишней
страстности их поклонников... конечно, в них всего труднее предположить след
материнских чувств. Не правда ли?
Позвольте же мне рассказать вам небольшое происшествие, случившееся со
мною. Года три тому назад я встретился с одной красивой и молодо