ня и княжна.
Когда мне было лет пять-шесть и я очень шалил, Вера Артамоновна
говаривала: "Хорошо, хорошо, дайте срок, погодите, я все расскажу княгине,
как только она приедет". Я тотчас усмирялся после этой угрозы и умолял ее не
жаловаться.
Княгиня Марья Алексеевна Хованская, родная сестра моего отца, была
строгая, угрюмая старуха, толстая, важная, с пятном на щеке, с поддельными
пуклями под чепцом; она говорила прищуривая глаза и до конца жизни, то есть
до восьмидесяти лет, употребляла немного румян и немного белил. Всякий раз,
когда я ей попадался (306) на глаза, она притесняла меня; ее проповедям,
ворчанью не было конца, она меня журила за все, за измятый воротничок, за
пятно на курточке, за то, что я не так подошел к руке, заставляла подойти
другой раз. Окончивши проповедь, она иногда говаривала моему отцу, бравши
кончиками пальцев табак из крошечной золотой табакерки: "Ты бы мне,
голубчик, отдал баловня-то твоего на выправку, он у меня в месяц сделался бы
шелковый". Я знал, что меня не отдадут, а все-таки у меня делался зноб от
этих слов.
С летами страх прошел, но дома княгини я не любил - я. в нем не мог
дышать вольно, мне было у нее не по себе, и я, как пойманный заяц,
беспокойно смотрел то в ту, то в другую сторону, чтоб дать стречка.
Княгинин дом вовсе не походил на дом моего отца или Сенатора. Это был
старинный, православный русский дом. Дом, в котором соблюдались посты,
ходили к заутрени, ставили накануне, крещенья крест на дверях, делали
удивительные блины на масленице, ели буженину с хреном, обедали ровно в два
и ужинали в девятом часу. Западная зараза, коснувшаяся братьев и сбившая их
несколько с родной колеи, не коснулась житья княгини; она, напротив, с
неудовольствием посматривала, как "Ванюша и Левушка" испортились в этой
Франции.
Княгиня жила во флигеле дома, занимаемого ее теткой, княжной Мещерской,
девицей лет восьмидесяти.
Княжна была живою и чуть ли не единственною связью множества
родственников во всех семи восходящих и нисходящих коленах. Около нее
собирались в большие праздники все ближние; она мирила ссорившихся, сближала
отдалявшихся, ее все уважали, и она заслуживала это. С ее смертью
родственные семьи распались, потеряли свое средоточие, забыли друг друга.
Она окончила воспитание моего отца и его братьев; после смерти их
родителей она заведовала их именьем до совершеннолетия, она отправила их в
гвардию на службу, она выдала замуж их сестер. Не знаю, насколько она была
довольна плодом своего воспитания, образовавши, с помощью французского
инженера, Вольтерова родственника, помещиков esprits forts 1, но уважение к
себе вселить она умела, и племянники, не (307) очень расположенные к
чувствам покорности и уважения, почитали старушку и часто слушались ее до
конца ее жизни.
Дом княжны Анны Борисовны, уцелевший каким-то чудом во время пожара
1812, не был поправлен лет пятьдесят; штофные обои, вылинялые и почерневшие,
покрывали стены; хрустальные люстры, как-то загорелые и сделавшиеся
дымчатыми топазами от времени, дрожали и позванивали, мерцая и тускло
блестя, когда кто-нибудь шел по комнате; тяжелая, из цельного красного
дерева, мебель, с вычурными украшениями, потерявшими позолоту, печально
стояла около стен; комоды с китайскими инкрустациями, столы с медными
р
Когда мне было лет пять-шесть и я очень шалил, Вера Артамоновна
говаривала: "Хорошо, хорошо, дайте срок, погодите, я все расскажу княгине,
как только она приедет". Я тотчас усмирялся после этой угрозы и умолял ее не
жаловаться.
Княгиня Марья Алексеевна Хованская, родная сестра моего отца, была
строгая, угрюмая старуха, толстая, важная, с пятном на щеке, с поддельными
пуклями под чепцом; она говорила прищуривая глаза и до конца жизни, то есть
до восьмидесяти лет, употребляла немного румян и немного белил. Всякий раз,
когда я ей попадался (306) на глаза, она притесняла меня; ее проповедям,
ворчанью не было конца, она меня журила за все, за измятый воротничок, за
пятно на курточке, за то, что я не так подошел к руке, заставляла подойти
другой раз. Окончивши проповедь, она иногда говаривала моему отцу, бравши
кончиками пальцев табак из крошечной золотой табакерки: "Ты бы мне,
голубчик, отдал баловня-то твоего на выправку, он у меня в месяц сделался бы
шелковый". Я знал, что меня не отдадут, а все-таки у меня делался зноб от
этих слов.
С летами страх прошел, но дома княгини я не любил - я. в нем не мог
дышать вольно, мне было у нее не по себе, и я, как пойманный заяц,
беспокойно смотрел то в ту, то в другую сторону, чтоб дать стречка.
Княгинин дом вовсе не походил на дом моего отца или Сенатора. Это был
старинный, православный русский дом. Дом, в котором соблюдались посты,
ходили к заутрени, ставили накануне, крещенья крест на дверях, делали
удивительные блины на масленице, ели буженину с хреном, обедали ровно в два
и ужинали в девятом часу. Западная зараза, коснувшаяся братьев и сбившая их
несколько с родной колеи, не коснулась житья княгини; она, напротив, с
неудовольствием посматривала, как "Ванюша и Левушка" испортились в этой
Франции.
Княгиня жила во флигеле дома, занимаемого ее теткой, княжной Мещерской,
девицей лет восьмидесяти.
Княжна была живою и чуть ли не единственною связью множества
родственников во всех семи восходящих и нисходящих коленах. Около нее
собирались в большие праздники все ближние; она мирила ссорившихся, сближала
отдалявшихся, ее все уважали, и она заслуживала это. С ее смертью
родственные семьи распались, потеряли свое средоточие, забыли друг друга.
Она окончила воспитание моего отца и его братьев; после смерти их
родителей она заведовала их именьем до совершеннолетия, она отправила их в
гвардию на службу, она выдала замуж их сестер. Не знаю, насколько она была
довольна плодом своего воспитания, образовавши, с помощью французского
инженера, Вольтерова родственника, помещиков esprits forts 1, но уважение к
себе вселить она умела, и племянники, не (307) очень расположенные к
чувствам покорности и уважения, почитали старушку и часто слушались ее до
конца ее жизни.
Дом княжны Анны Борисовны, уцелевший каким-то чудом во время пожара
1812, не был поправлен лет пятьдесят; штофные обои, вылинялые и почерневшие,
покрывали стены; хрустальные люстры, как-то загорелые и сделавшиеся
дымчатыми топазами от времени, дрожали и позванивали, мерцая и тускло
блестя, когда кто-нибудь шел по комнате; тяжелая, из цельного красного
дерева, мебель, с вычурными украшениями, потерявшими позолоту, печально
стояла около стен; комоды с китайскими инкрустациями, столы с медными
р