счет, подряды статей делаются в
министерствах так, как подряды на дрова и свечи, только без переторжки;
недостатка в общих отчетах, выдуманных цифрах и фантастических выводах не
бывает. Взявши все монополии, правительство взяло и монополь болтовни, оно,
вел ело всем молчать и стало говорить без умолку. Продолжая эту систему,
Блудов велел, чтоб каждое губернское правление издавало свои "Ведомости" и
чтоб каждая "Ведомость" имела свою неофициальную часть для статей
исторических, литературных и проч.
Сказано - сделано, и вот пятьдесят губернских правлений рвут себе
волосы над неофициальной частью. Священники из семинаристов, доктора
медицины, учители гимназии, все люди, состоящие в подозрении образования и
уместного употребления буквы "ять" берутся в реквизицию. Они думают,
перечитывают "Библиотеку для (303) чтения" и "Отечественные записки",
боятся, посягают и, наконец, пишут статейки.
Видеть себя в печати - одна из самых сильных искусственных
страстейчеловека, испорченного книжным веком. Но тем не меньше решаться на
публичную выставку своих произведений - нелегко без особого случая. Люди,
которые не смели бы думать о печатании своих статей в "Московских
ведомостях", в петербургских журналах, стали печататься у себя дома. А между
тем пагубная привычка иметь орган, привычка к гласности, укоренилась. Да и
совсем готовое орудие иметь недурно. Типографский станок тоже без костей!
Товарищ мой по редакции был кандидат нашего университета и одного со
мною отделения. Я не имею духу говорить о нем с улыбкой, так горестно он
кончил свою жизнь, а все-таки до самой смерти он был очень смешон. Далеко не
глупый, он был необыкновенно неуклюж и неловок. Не только полнейшего
безобразия трудно было встретить, но и такого большого, то есть такого
растянутого. Лицо его было вполтора больше обыкновенного и как-то
шероховато, огромный рыбий рот раскрывался до ушей, светло-серые глаза были
не оттенены, а скорее освещены белокурыми ресницами, жесткие волосы скудно
покрывали его череп, и притом он был головою выше меня, сутуловат и очень
неопрятен.
Он даже назывался так, что часовой во Владимире посадил его в караульню
за его фамилию. (Поздно вечером шел он, завернутый в шинель, мимо
губернского дома, в руке у него был ручной телескоп, он остановился и
прицелился в какую-то планету; это озадачило солдата, вероятно считавшего
звезды казенной собственностью.
- Кто идет? - закричал он неподвижно стоявшему наблюдателю.
- Небаба, - отвечал мой приятель густым голосом, не двигаясь с места.
- Вы не дурачьтесь, - ответил оскорбленный часовой, - я в должности.
- Да говорю же, что я Небаба!
Солдат не вытерпел и дернул звонок, явился унтер-офицер, часовой отдал
ему астронома, чтоб свести на гауптвахту: там, мол, тебя разберут, баба ты
или нет. Он непременно просидел бы до утра, если б дежурный офицер не узнал
его. (304)
Раз Небаба зашел ко мне поутру, чтоб сказать, что едет на несколько
дней в Москву, при этом он как-то умильно-лукаво улыбался.
- Я, - сказал он, заминаясь, - я возвращусь не один!
- Как, вы - то есть?
- Да-с, вступаю в законный брак, - ответил он застенчиво.
Я удивлялся героической отваге женщины, решающейся идти за этого
доброго, но уж чересчур некрасивого человека. Но когда, через две-три
недел
министерствах так, как подряды на дрова и свечи, только без переторжки;
недостатка в общих отчетах, выдуманных цифрах и фантастических выводах не
бывает. Взявши все монополии, правительство взяло и монополь болтовни, оно,
вел ело всем молчать и стало говорить без умолку. Продолжая эту систему,
Блудов велел, чтоб каждое губернское правление издавало свои "Ведомости" и
чтоб каждая "Ведомость" имела свою неофициальную часть для статей
исторических, литературных и проч.
Сказано - сделано, и вот пятьдесят губернских правлений рвут себе
волосы над неофициальной частью. Священники из семинаристов, доктора
медицины, учители гимназии, все люди, состоящие в подозрении образования и
уместного употребления буквы "ять" берутся в реквизицию. Они думают,
перечитывают "Библиотеку для (303) чтения" и "Отечественные записки",
боятся, посягают и, наконец, пишут статейки.
Видеть себя в печати - одна из самых сильных искусственных
страстейчеловека, испорченного книжным веком. Но тем не меньше решаться на
публичную выставку своих произведений - нелегко без особого случая. Люди,
которые не смели бы думать о печатании своих статей в "Московских
ведомостях", в петербургских журналах, стали печататься у себя дома. А между
тем пагубная привычка иметь орган, привычка к гласности, укоренилась. Да и
совсем готовое орудие иметь недурно. Типографский станок тоже без костей!
Товарищ мой по редакции был кандидат нашего университета и одного со
мною отделения. Я не имею духу говорить о нем с улыбкой, так горестно он
кончил свою жизнь, а все-таки до самой смерти он был очень смешон. Далеко не
глупый, он был необыкновенно неуклюж и неловок. Не только полнейшего
безобразия трудно было встретить, но и такого большого, то есть такого
растянутого. Лицо его было вполтора больше обыкновенного и как-то
шероховато, огромный рыбий рот раскрывался до ушей, светло-серые глаза были
не оттенены, а скорее освещены белокурыми ресницами, жесткие волосы скудно
покрывали его череп, и притом он был головою выше меня, сутуловат и очень
неопрятен.
Он даже назывался так, что часовой во Владимире посадил его в караульню
за его фамилию. (Поздно вечером шел он, завернутый в шинель, мимо
губернского дома, в руке у него был ручной телескоп, он остановился и
прицелился в какую-то планету; это озадачило солдата, вероятно считавшего
звезды казенной собственностью.
- Кто идет? - закричал он неподвижно стоявшему наблюдателю.
- Небаба, - отвечал мой приятель густым голосом, не двигаясь с места.
- Вы не дурачьтесь, - ответил оскорбленный часовой, - я в должности.
- Да говорю же, что я Небаба!
Солдат не вытерпел и дернул звонок, явился унтер-офицер, часовой отдал
ему астронома, чтоб свести на гауптвахту: там, мол, тебя разберут, баба ты
или нет. Он непременно просидел бы до утра, если б дежурный офицер не узнал
его. (304)
Раз Небаба зашел ко мне поутру, чтоб сказать, что едет на несколько
дней в Москву, при этом он как-то умильно-лукаво улыбался.
- Я, - сказал он, заминаясь, - я возвращусь не один!
- Как, вы - то есть?
- Да-с, вступаю в законный брак, - ответил он застенчиво.
Я удивлялся героической отваге женщины, решающейся идти за этого
доброго, но уж чересчур некрасивого человека. Но когда, через две-три
недел