ма и
приставал ко мне, чтоб я выпил.
Чтобы отвязаться от него, я выпил. Он схватил меня за руку и сказал:
- Виноват, ну, виноват, что делать! но я надеюсь, вы не скажете об этом
его превосходительству, не погубите благородного человека.
При этом исправник схватил мою руку и поцеловал ее, повторяя десять
раз:
- Ей-богу, не погубите благородного человека. Я с отвращением отдернул
руку и сказал ему:
- Да ступайте вы к себе, нужно мне очень рассказывать.
- Да чем же бы мне услужить вам?
- Посмотрите, чтоб поскорее закладывали лошадей.
- Живей, - закричал он, - айда, айда! - и сам стал подергивать какие-то
веревки и ремешки у упряжи.
Случай этот сильно врезался в мою память. В 1846 году, когда я был в
последний раз в Петербурге, нужно мне было сходить в канцелярию министра
внутренних дел, где я хлопотал о пассе. Пока я толковал с столоначальником,
прошел какой-то господин... дружески пожимая руку магнатам канцелярии,
снисходительно кланяясь столоначальникам. "Фу, черт возьми, - подумал я, -
да неужели это он?"
- Кто это?
- Лазарев - чиновник особых поручений при министре и в большой силе.
(298)
- Был он в Вятской губернии исправником?
- Был.
- Поздравляю вас, господа, девять лет тому назад он целовал мне руку.
Перовский мастер выбирать людей!
ГЛАВА XVIII
Начало владимирской жизни.
-...Когда я вышел садиться в повозку в Козьмодемьянске, сани были
заложены по-русски: тройка в ряд, одна в корню, две на пристяжке, коренная в
дуге весело звонила колокольчиком.
В Перми и Вятке закладывают лошадей гуськом, одну перед другой или две
в ряд, а третью впереди.
Так сердце и стукнуло от радости, когда я увидел нашу упряжь.
- Ну-тка, ну-тка, покажи нам свою прыть! - сказал я молодому парню,
лихо сидевшему на облучке в нагольном тулупе и несгибаемых рукавицах,
которые едва ему дозволяли настолько сблизить пальцы, чтобы взять
пятиалтынный из моих рук.
- Уважим-с, уважим-с. Эй, вы, голубчики! ну, барин, - сказал он,
обращаясь вдруг ко мне, - ты только держись: туда гора, так я коней-то пущу.
Это был крутой съезд к Волге, по которой шел зимний тракт.
Действительно, коней он пустил. Сани не ехали, а как-то целиком прыгали
справа налево и слева направо, лошади мчали под гору, ямщик был смертельно
доволен, да, грешный человек, и я сам - русская натура.
Так въезжал я на почтовых в-1838 год - в лучший, в самый светлый год
моей жизни. Расскажу вам нашу первую встречу с ним.
Верстах в восьмидесяти от Нижнего взошли мы, то есть я и мой Камердинер
Матвей, обогреться к станционному смотрителю. На дворе было очень морозно и
к тому же ветрено. Смотритель, худой, болезненный и жалкой наружности
человек, записывал подорожную, (299) сам себе диктуя каждую букву и все-таки
ошибаясь. Я снял шубу и ходил по комнате в огромных меховых сапогах, Матвей
грелся у каленой печи, смотритель бормотал, деревянные часы постукивали
разбитым и слабым звуком...
- Посмотрите, - сказал мне Матвей, - скоро двенадцать часов, ведь Новый
год-с. Я принесу, - прибавил он, полувопросительно глядя на меня, -
что-нибудь из запаса, который нам в Вятке поставили. - И, не дожидаясь
ответа, бросился доставать бутылки и какой-то кулечек.
Матвей, о котором я еще буду говорить впоследствии, был больше, нежели
слуга: он был моим приятелем, меньшим братом. Московский мещан
приставал ко мне, чтоб я выпил.
Чтобы отвязаться от него, я выпил. Он схватил меня за руку и сказал:
- Виноват, ну, виноват, что делать! но я надеюсь, вы не скажете об этом
его превосходительству, не погубите благородного человека.
При этом исправник схватил мою руку и поцеловал ее, повторяя десять
раз:
- Ей-богу, не погубите благородного человека. Я с отвращением отдернул
руку и сказал ему:
- Да ступайте вы к себе, нужно мне очень рассказывать.
- Да чем же бы мне услужить вам?
- Посмотрите, чтоб поскорее закладывали лошадей.
- Живей, - закричал он, - айда, айда! - и сам стал подергивать какие-то
веревки и ремешки у упряжи.
Случай этот сильно врезался в мою память. В 1846 году, когда я был в
последний раз в Петербурге, нужно мне было сходить в канцелярию министра
внутренних дел, где я хлопотал о пассе. Пока я толковал с столоначальником,
прошел какой-то господин... дружески пожимая руку магнатам канцелярии,
снисходительно кланяясь столоначальникам. "Фу, черт возьми, - подумал я, -
да неужели это он?"
- Кто это?
- Лазарев - чиновник особых поручений при министре и в большой силе.
(298)
- Был он в Вятской губернии исправником?
- Был.
- Поздравляю вас, господа, девять лет тому назад он целовал мне руку.
Перовский мастер выбирать людей!
ГЛАВА XVIII
Начало владимирской жизни.
-...Когда я вышел садиться в повозку в Козьмодемьянске, сани были
заложены по-русски: тройка в ряд, одна в корню, две на пристяжке, коренная в
дуге весело звонила колокольчиком.
В Перми и Вятке закладывают лошадей гуськом, одну перед другой или две
в ряд, а третью впереди.
Так сердце и стукнуло от радости, когда я увидел нашу упряжь.
- Ну-тка, ну-тка, покажи нам свою прыть! - сказал я молодому парню,
лихо сидевшему на облучке в нагольном тулупе и несгибаемых рукавицах,
которые едва ему дозволяли настолько сблизить пальцы, чтобы взять
пятиалтынный из моих рук.
- Уважим-с, уважим-с. Эй, вы, голубчики! ну, барин, - сказал он,
обращаясь вдруг ко мне, - ты только держись: туда гора, так я коней-то пущу.
Это был крутой съезд к Волге, по которой шел зимний тракт.
Действительно, коней он пустил. Сани не ехали, а как-то целиком прыгали
справа налево и слева направо, лошади мчали под гору, ямщик был смертельно
доволен, да, грешный человек, и я сам - русская натура.
Так въезжал я на почтовых в-1838 год - в лучший, в самый светлый год
моей жизни. Расскажу вам нашу первую встречу с ним.
Верстах в восьмидесяти от Нижнего взошли мы, то есть я и мой Камердинер
Матвей, обогреться к станционному смотрителю. На дворе было очень морозно и
к тому же ветрено. Смотритель, худой, болезненный и жалкой наружности
человек, записывал подорожную, (299) сам себе диктуя каждую букву и все-таки
ошибаясь. Я снял шубу и ходил по комнате в огромных меховых сапогах, Матвей
грелся у каленой печи, смотритель бормотал, деревянные часы постукивали
разбитым и слабым звуком...
- Посмотрите, - сказал мне Матвей, - скоро двенадцать часов, ведь Новый
год-с. Я принесу, - прибавил он, полувопросительно глядя на меня, -
что-нибудь из запаса, который нам в Вятке поставили. - И, не дожидаясь
ответа, бросился доставать бутылки и какой-то кулечек.
Матвей, о котором я еще буду говорить впоследствии, был больше, нежели
слуга: он был моим приятелем, меньшим братом. Московский мещан