ланялись с ним и кричали во весь голос
против беспорядков, которые он делал вместе с ними. Все это старо и до того
постоянно повторяется из века в век и везде, что нам следует эту низость
при(294)нять за общечеловеческую черту и по крайней мере не удивляться ей.
Явился новый губернатор. Это был человек совершенно в другом роде.
Высокий, толстый и рыхло-лимфатический мужчина, лет окало пятидесяти, с
приятно улыбающимся лицом и с образованными манерами. Он выражался с
необычайной грамматической правильностью, пространно, подробно, с ясностью,
которая в состоянии была своей излишностью затемнить простейший предмет. Он
был ученик Лицея, товарищ Пушкина, служил в гвардии, покупал новые
французские книги, любил беседовать о предметах важных и дал мне книгу
Токвиля о демократии в Америке на другой день после приезда.
(Перемена была очень резка. Те же комнаты, та же мебель, а на месте
татарского баскака с тунгусской наружностью и сибирскими привычками -
доктринер, несколько педант, но все же порядочный человек. Новый губернатор
был умен, но ум его как-то светил, а не грел, вроде ясного зимнего дня -
приятного, но от которого плодов не дождешься. К тому же он был страшный
формалист - формалист не приказный - а как бы это выразить?., его формализм
был второй степени, но столько же скучный, как и все прочие.
Так как новый губернатор был в самом деле женат, губернаторский дом
утратил свой ультрахолостой и полигамический характер. Разумеется, это
обратило всех советников к советницам; плешивые старики не хвастались
победами "насчет клубники", а, напротив, нежно отзывались о завялых, жестко
и угловато костлявых или заплывших жиром до невозможности пускать кровь -
супругах своих.
Корнилов был назначен за несколько лет перед приездом в Вятку, прямо из
семеновских или Измайловских полковников, куда-то гражданским губернатором.
Он приехал на воеводство, вовсе не зная дел. Сначала, как все новички, он
принялся все читать, вдруг ему попалась бумага из другой губернии, которую
он, прочитавши два раза, три раза - не понял.
Он позвал секретаря и дал ему прочесть. Секретарь тоже не мог ясно
изложить дела.
- Что же вы сделаете с этой бумагой, - спросил его Корнилов,-если я ее
передам в канцелярию? (295)
- Отправлю в третий стол, это по третьему столу.
- Стало быть, столоначальник третьего стола знает, что делать?
- Как же, ваше превосходительство, ему не знать? он седьмой год правит
столом.
- Позовите его ко мне.
Пришел столоначальник. Корнилов, отдавая ему бумагу, спросил, что
надобно сделать. Столоначальник пробежал наскоро дело и доложил, что-де в
казенную палату следует сделать запрос и исправнику предписать.
- Да что предписать?
Столоначальник затруднился и, наконец, признался, что это трудно так
рассказать, а что написать легко.
- Вот стул, прошу вас написать ответ.
Столоначальник принялся за перо и, не останавливаясь, бойко настрочил
две бумаги.
Губернатор взял их, прочел, прочел раз и два,- ничего понять нельзя.
- Я увидел, - рассказывал он, улыбаясь, - что это действительно был
ответ на ту бумагу, - и, благословясь, подписал. Никогда более не было
помину об этом деле - бумага была вполне удовлетворительна.
Весть о моем переводе во Владимир пришла перед рождеством - я скоро
собрался и пустился в путь.
С вятским общес
против беспорядков, которые он делал вместе с ними. Все это старо и до того
постоянно повторяется из века в век и везде, что нам следует эту низость
при(294)нять за общечеловеческую черту и по крайней мере не удивляться ей.
Явился новый губернатор. Это был человек совершенно в другом роде.
Высокий, толстый и рыхло-лимфатический мужчина, лет окало пятидесяти, с
приятно улыбающимся лицом и с образованными манерами. Он выражался с
необычайной грамматической правильностью, пространно, подробно, с ясностью,
которая в состоянии была своей излишностью затемнить простейший предмет. Он
был ученик Лицея, товарищ Пушкина, служил в гвардии, покупал новые
французские книги, любил беседовать о предметах важных и дал мне книгу
Токвиля о демократии в Америке на другой день после приезда.
(Перемена была очень резка. Те же комнаты, та же мебель, а на месте
татарского баскака с тунгусской наружностью и сибирскими привычками -
доктринер, несколько педант, но все же порядочный человек. Новый губернатор
был умен, но ум его как-то светил, а не грел, вроде ясного зимнего дня -
приятного, но от которого плодов не дождешься. К тому же он был страшный
формалист - формалист не приказный - а как бы это выразить?., его формализм
был второй степени, но столько же скучный, как и все прочие.
Так как новый губернатор был в самом деле женат, губернаторский дом
утратил свой ультрахолостой и полигамический характер. Разумеется, это
обратило всех советников к советницам; плешивые старики не хвастались
победами "насчет клубники", а, напротив, нежно отзывались о завялых, жестко
и угловато костлявых или заплывших жиром до невозможности пускать кровь -
супругах своих.
Корнилов был назначен за несколько лет перед приездом в Вятку, прямо из
семеновских или Измайловских полковников, куда-то гражданским губернатором.
Он приехал на воеводство, вовсе не зная дел. Сначала, как все новички, он
принялся все читать, вдруг ему попалась бумага из другой губернии, которую
он, прочитавши два раза, три раза - не понял.
Он позвал секретаря и дал ему прочесть. Секретарь тоже не мог ясно
изложить дела.
- Что же вы сделаете с этой бумагой, - спросил его Корнилов,-если я ее
передам в канцелярию? (295)
- Отправлю в третий стол, это по третьему столу.
- Стало быть, столоначальник третьего стола знает, что делать?
- Как же, ваше превосходительство, ему не знать? он седьмой год правит
столом.
- Позовите его ко мне.
Пришел столоначальник. Корнилов, отдавая ему бумагу, спросил, что
надобно сделать. Столоначальник пробежал наскоро дело и доложил, что-де в
казенную палату следует сделать запрос и исправнику предписать.
- Да что предписать?
Столоначальник затруднился и, наконец, признался, что это трудно так
рассказать, а что написать легко.
- Вот стул, прошу вас написать ответ.
Столоначальник принялся за перо и, не останавливаясь, бойко настрочил
две бумаги.
Губернатор взял их, прочел, прочел раз и два,- ничего понять нельзя.
- Я увидел, - рассказывал он, улыбаясь, - что это действительно был
ответ на ту бумагу, - и, благословясь, подписал. Никогда более не было
помину об этом деле - бумага была вполне удовлетворительна.
Весть о моем переводе во Владимир пришла перед рождеством - я скоро
собрался и пустился в путь.
С вятским общес