твом я расстался тепло. В этом дальнем городе я нашел
двух-трех искренних приятелей между молодыми купцами.
Все хотели наперерыв показать изгнаннику участие и дружбу. Несколько
саней провожали меня до первой станции и, сколько я ни защищался, в мою
повозку наставили целый груз всяких припасов и вин. - На другой день я
приехал в Яранск.
От Яранска дорога идет бесконечными сосновыми лесами. Ночи были лунные
и очень морозные, небольшие пошевни неслись по узенькой дороге. Таких лесов
я после никогда не видал, они идут таким образом, не прерываясь, до
Архангельска, изредка по ним забегают олени в Вятскую губернию. Лес большей
частию строевой. Сосны чрезвычайной прямизны шли мимо саней, как солдаты,
высокие и покрытые снегом, из-под которого торчали их черные хвои, как
щетина, - и заснешь и опять проснешься, а полки сосен все идут быстрыми
шагами, стряхивая иной раз снег. Лошадей меняют (296) в маленьких
расчищенных местах, домишко, потерянный за деревьями, лошади привязаны к
столбу, бубенчики позванивают, два-три черемисских мальчика в шитых рубашках
выбегут заспанные, ямщик-вотяк каким-то сиплым альтом поругается с
товарищем, покричит "айда", запоет песню в две ноты... и опять сосны, снег -
снег, сосны...
При самом выезде из Вятской губернии мне еще пришлось проститься с
чиновническим миром, и он pour la cloture 46 явился во всем блеске.
Мы остановились у станции, ямщик стал откладывать, высокий мужик
показался в сенях и спросил:
- Кто проезжает?
- А тебе что за дело?
- А то дело, что исправник велел узнать, а я рассыльный при земском
суде.
- Ну, так ступай же в станционную избу, там моя подорожная.
Мужик ушел и через минуту воротился, говоря ямщику:
- Не давать ему лошадей.
Это было через край. Я соскочил с саней и пошел в избу. Полупьяный
исправник сидел на лавке и диктовал полупьяному писарю. На другой лавке в
углу сидел или, лучше, лежал человек с скованными ногами и руками. Несколько
бутылок, стаканы, табачная зола и кипы бумаг были разбросаны.
- Где исправник? - сказал я громко, входя.
- Исправник здесь, - отвечал мне полупьяный Лазарев, которого я видел в
Вятке. При этом он дерзко и грубо уставил на меня глаза - и вдруг бросился
ко мне с распростертыми объятиями.
Надобно при этом вспомнить, что после смены Тюфяева чиновники, видя мои
довольно хорошие отношения с новым губернатором, начали меня побаиваться.
Я остановил его рукою и спросил очень серьезно:
- Как вы могли велеть, чтоб мне не давали лошадей? что это за вздор на
большой дороге останавливать проезжих?
- Да я пошутил, помилуйте - как вам не стыдно сердиться! лошадей, вели
лошадей, что ты тут стоишь, (297) разбойник! - закричал он рассыльному. -
Сделайте одолжение, выкушайте чашку чаю с ромом.
- Покорно благодарю.
- Да нет ли у нас шампанского?.. - Он бросился к бутылкам - все были
пусты.
- Что вы тут делаете?
- Следствие-с - вот молодчик-то топором убил отца и сестру родную из-за
ссоры да по ревности.
- Так это вы вместе и пируете?
Исправник замялся. Я взглянул на черемиса, он был лет двадцати, ничего
свирепого не было в его лице, совершенно восточном, с узенькими сверкающими
глазами, с черными волосами.
Все это вместе так было гадко, что я вышел опять на двор. Исправник
выбежал вслед за мной, он держал в одной руке рюмку, в другой бутылку ро
двух-трех искренних приятелей между молодыми купцами.
Все хотели наперерыв показать изгнаннику участие и дружбу. Несколько
саней провожали меня до первой станции и, сколько я ни защищался, в мою
повозку наставили целый груз всяких припасов и вин. - На другой день я
приехал в Яранск.
От Яранска дорога идет бесконечными сосновыми лесами. Ночи были лунные
и очень морозные, небольшие пошевни неслись по узенькой дороге. Таких лесов
я после никогда не видал, они идут таким образом, не прерываясь, до
Архангельска, изредка по ним забегают олени в Вятскую губернию. Лес большей
частию строевой. Сосны чрезвычайной прямизны шли мимо саней, как солдаты,
высокие и покрытые снегом, из-под которого торчали их черные хвои, как
щетина, - и заснешь и опять проснешься, а полки сосен все идут быстрыми
шагами, стряхивая иной раз снег. Лошадей меняют (296) в маленьких
расчищенных местах, домишко, потерянный за деревьями, лошади привязаны к
столбу, бубенчики позванивают, два-три черемисских мальчика в шитых рубашках
выбегут заспанные, ямщик-вотяк каким-то сиплым альтом поругается с
товарищем, покричит "айда", запоет песню в две ноты... и опять сосны, снег -
снег, сосны...
При самом выезде из Вятской губернии мне еще пришлось проститься с
чиновническим миром, и он pour la cloture 46 явился во всем блеске.
Мы остановились у станции, ямщик стал откладывать, высокий мужик
показался в сенях и спросил:
- Кто проезжает?
- А тебе что за дело?
- А то дело, что исправник велел узнать, а я рассыльный при земском
суде.
- Ну, так ступай же в станционную избу, там моя подорожная.
Мужик ушел и через минуту воротился, говоря ямщику:
- Не давать ему лошадей.
Это было через край. Я соскочил с саней и пошел в избу. Полупьяный
исправник сидел на лавке и диктовал полупьяному писарю. На другой лавке в
углу сидел или, лучше, лежал человек с скованными ногами и руками. Несколько
бутылок, стаканы, табачная зола и кипы бумаг были разбросаны.
- Где исправник? - сказал я громко, входя.
- Исправник здесь, - отвечал мне полупьяный Лазарев, которого я видел в
Вятке. При этом он дерзко и грубо уставил на меня глаза - и вдруг бросился
ко мне с распростертыми объятиями.
Надобно при этом вспомнить, что после смены Тюфяева чиновники, видя мои
довольно хорошие отношения с новым губернатором, начали меня побаиваться.
Я остановил его рукою и спросил очень серьезно:
- Как вы могли велеть, чтоб мне не давали лошадей? что это за вздор на
большой дороге останавливать проезжих?
- Да я пошутил, помилуйте - как вам не стыдно сердиться! лошадей, вели
лошадей, что ты тут стоишь, (297) разбойник! - закричал он рассыльному. -
Сделайте одолжение, выкушайте чашку чаю с ромом.
- Покорно благодарю.
- Да нет ли у нас шампанского?.. - Он бросился к бутылкам - все были
пусты.
- Что вы тут делаете?
- Следствие-с - вот молодчик-то топором убил отца и сестру родную из-за
ссоры да по ревности.
- Так это вы вместе и пируете?
Исправник замялся. Я взглянул на черемиса, он был лет двадцати, ничего
свирепого не было в его лице, совершенно восточном, с узенькими сверкающими
глазами, с черными волосами.
Все это вместе так было гадко, что я вышел опять на двор. Исправник
выбежал вслед за мной, он держал в одной руке рюмку, в другой бутылку ро