батальоном, и что тут, говорят, было - это трудно себе
представить. Женщины с растрепанными волосами, с криком и слезами, в
каком-то безумии бегали, валялись в ногах у полиции, седые старухи цеплялись
за сыновей, Но порядок восторжествовал, и колчевский полицмейстер забрал
детей, забрал рекрут, остальных отправили по этапам куда-то на поселение.
Но когда отобрали детей, возник вопрос, куда их деть? и на какие деньги
содержать?
Прежде при приказах общественного призрения были воспитательные домы,
ничего не стоившие казне. Но прусское целомудрие Николая их уничтожило, как
вредные для нравственности. Тюфяев дал вперед своих денег и спросил
министра. Министры никогда и ни за чем не останавливаются, велели отдать
малюток, впредь до распоряжения, на попечение стариков и старух, призираемых
в богадельне.
Маленьких детей поместить с умирающими стариками и старухами, и
заставить их дышать воздухом смерти, и поручить ищущим покоя старикам - уход
за детьми даром...
Поэты!
Чтоб не прерываться, расскажу я здесь историю, случившуюся года полтора
спустя с владимирским старостою моего отца. Мужик он был умный, бывалый,
ходил в извозе, сам держал несколько троек и лет двадцать сидел старостой
небольшой оброчной деревеньки.
В тот год, в который я жил в Владимире, соседние крестьяне просили его
сдать за них рекрута; он явился в город с будущим защитником отечества на
веревке и с большой самоуверенностью, как мастер своего дела.
- Это, батюшка, - говорил он, расчесывая пальцами свою обкладистую
белокурую бороду с проседью, - все дело рук человеческих. В запрошлом году
нашего малого ставили, был такой плохенький, ледащий, мужички больно
опасались, что не сойдет. Ну, я и говорю: "А что (273) примерно,
православные, прикладу положите - немазано колесо не вертится". Мы так
потолковали промеж себя, мир-то и определил двадцать пять золотых. Приезжаю
я в губернию и, поговоривши в казенной палате, иду прямо к председателю -
человек, батюшка, был он умный, и меня давненько знал. Велел он позвать меня
в кабинет, а у самого ножка 'болит, так изволит лежать на софе. Я ему все
представил, а он мне в ответ со смехом: "Ладно, ладно, ты толкуй, - сколько
оных-то привез - ты ведь жидомор, знаю я тебя". Я положил на стол десять
лобанчиков и поклонился в пояс - они их так в ручку взяли и поигрывают. "А
что, говорит, не мне ведь одному платить-то надо, что же ты еще привез?" Я
докладываю: с десяток, мол, еще наберется. "Ну, говорит, куда же ты их
денешь, сам считай - лекарю два, военному приемщику два, письмоводителю, ну,
там на всякое угощение все же больше трех не выйдет, - так ты уж остальные
мне додай, а я постараюсь уладить дельце".
- Ну, что же, ты дал?
- Вестимо, что дал - ну, и забрили лоб оченно хорошо.
Обученный такому округлению счетов, привыкнувший к такого рода сметам,
а вероятно, и к пяти золотым, о судьбе которых он умолчал, староста был
уверен в успехе. Но много несчастий может пройти между взяткой и рукой того,
который ее берет. К рекрутскому набору в Владимир был прислан
флигель-адъютант граф Эссен. Староста сунулся к нему с своими лобанчиками и
арапчиками. По несчастию, наш граф, как героиня в "Нулине", был воспитан "не
в отеческом законе", а в школе балтийской аристократии, учащей немецкой
преданности русскому государю. Эссен рассердился,
представить. Женщины с растрепанными волосами, с криком и слезами, в
каком-то безумии бегали, валялись в ногах у полиции, седые старухи цеплялись
за сыновей, Но порядок восторжествовал, и колчевский полицмейстер забрал
детей, забрал рекрут, остальных отправили по этапам куда-то на поселение.
Но когда отобрали детей, возник вопрос, куда их деть? и на какие деньги
содержать?
Прежде при приказах общественного призрения были воспитательные домы,
ничего не стоившие казне. Но прусское целомудрие Николая их уничтожило, как
вредные для нравственности. Тюфяев дал вперед своих денег и спросил
министра. Министры никогда и ни за чем не останавливаются, велели отдать
малюток, впредь до распоряжения, на попечение стариков и старух, призираемых
в богадельне.
Маленьких детей поместить с умирающими стариками и старухами, и
заставить их дышать воздухом смерти, и поручить ищущим покоя старикам - уход
за детьми даром...
Поэты!
Чтоб не прерываться, расскажу я здесь историю, случившуюся года полтора
спустя с владимирским старостою моего отца. Мужик он был умный, бывалый,
ходил в извозе, сам держал несколько троек и лет двадцать сидел старостой
небольшой оброчной деревеньки.
В тот год, в который я жил в Владимире, соседние крестьяне просили его
сдать за них рекрута; он явился в город с будущим защитником отечества на
веревке и с большой самоуверенностью, как мастер своего дела.
- Это, батюшка, - говорил он, расчесывая пальцами свою обкладистую
белокурую бороду с проседью, - все дело рук человеческих. В запрошлом году
нашего малого ставили, был такой плохенький, ледащий, мужички больно
опасались, что не сойдет. Ну, я и говорю: "А что (273) примерно,
православные, прикладу положите - немазано колесо не вертится". Мы так
потолковали промеж себя, мир-то и определил двадцать пять золотых. Приезжаю
я в губернию и, поговоривши в казенной палате, иду прямо к председателю -
человек, батюшка, был он умный, и меня давненько знал. Велел он позвать меня
в кабинет, а у самого ножка 'болит, так изволит лежать на софе. Я ему все
представил, а он мне в ответ со смехом: "Ладно, ладно, ты толкуй, - сколько
оных-то привез - ты ведь жидомор, знаю я тебя". Я положил на стол десять
лобанчиков и поклонился в пояс - они их так в ручку взяли и поигрывают. "А
что, говорит, не мне ведь одному платить-то надо, что же ты еще привез?" Я
докладываю: с десяток, мол, еще наберется. "Ну, говорит, куда же ты их
денешь, сам считай - лекарю два, военному приемщику два, письмоводителю, ну,
там на всякое угощение все же больше трех не выйдет, - так ты уж остальные
мне додай, а я постараюсь уладить дельце".
- Ну, что же, ты дал?
- Вестимо, что дал - ну, и забрили лоб оченно хорошо.
Обученный такому округлению счетов, привыкнувший к такого рода сметам,
а вероятно, и к пяти золотым, о судьбе которых он умолчал, староста был
уверен в успехе. Но много несчастий может пройти между взяткой и рукой того,
который ее берет. К рекрутскому набору в Владимир был прислан
флигель-адъютант граф Эссен. Староста сунулся к нему с своими лобанчиками и
арапчиками. По несчастию, наш граф, как героиня в "Нулине", был воспитан "не
в отеческом законе", а в школе балтийской аристократии, учащей немецкой
преданности русскому государю. Эссен рассердился,