й
год денежки класть, отправляясь в Москву под предлогом, что мать или тетка
больна и хочет в последний раз видеть.
. И так они живут себе лет пятнадцать. Муж, жалуясь на судьбу, - сечет
полицейских, бьет мещан, подличает перед губернатором, покрывает воров,
крадет (231) документы и повторяет стихи из "Бахчисарайского фонтана". Жена,
жалуясь на судьбу и на провинциальную жизнь, берет все на свете, грабит
просителей, лавки и любит месячные ночи, которые называет "лунными".
Я потому остановился на этой характеристике, что сначала я был обманут
этими господами, и в самом деле считал их несколько получше других; что
вовсе не так...
Я увез из Перми одно личное воспоминание, которое дорого мне.
На одном из губернаторских смотров ссыльным меня пригласил к себе один
ксендз. Я застал у него несколько поляков. Один из них сидел молча,
задумчиво куря маленькую трубку; тоска, тоска безвыходная видна была в
каждой черте. Он был сутуловат, даже кривобок, лицо его принадлежало к тому
неправильному польско-литовскому типу, который удивляет сначала и
привязывает потом; такие черты были у величайшего из поляков - у Фаддея
Костюшки. Одежда Цехановича свидетельствовала о страшной бедности.
Спустя несколько дней я гулял по пустынному бульвару, которым
оканчивается в одну сторону Пермь; это было во вторую половину мая, молодой
лист развертывался, березы цвели (помнится, вся аллея была березовая) , - и
никем никого. Провинциалы наши не любят платонических гуляний. Долго бродя,
я увидел наконец по другую сторону бульвара, то есть на поле, какого-то
человека, гербаризировавшего или просто рвавшего однообразные и скудные
цветы того края. Когда он поднял голову, я узнал Цехановича и подошел к
нему.
Впоследствии я много видел мучеников польского дела; четьи-минеи
польской борьбы чрезвычайно богаты, - Цеханович был первый. Когда он мне
рассказал, как их преследовали заплечные мастера в генерал-адъютантских
мундирах, эти кулаки, которыми дрался рассвирепелый деспот Зимнего дворца, -
жалки показались мне тогда наши невзгоды, наша тюрьма и наше следствие.
В Вильне был в то время начальником, со стороны победоносного
неприятеля, тот знаменитый ренегат Муравьев, который обессмертил себя
историческим изречением, что "он принадлежит не к тем Муравьевым, которых
вешают, а к тем, которые вешают". Для узкого мстительного взгляда Николая
люди раздражительного (232) властолюбия и грубой беспощадности были всего
пригоднее, по крайней мере всего симпатичнее.
Генералы, сидевшие в застенке и мучившие эмиссаров, их знакомых,
знакомых их знакомых, обращались с арестантами, как мерзавцы, лишенные
всякого воспитания, Всякого чувства деликатности и притом очень хорошо
знавшие, что все их действия покрыты солдатской шинелью Николая, облитой и
польской кровью мучеников и слезами польских матерей... Еще эта страстная
неделя целого народа ждет своего Луки или Матфия... Но пусть они знают: один
палач за другим будет выведен к позорному столбу истории и оставит там свое
имя. Это будет портретная галерея николаевского времени в pendant галереи
полководцев 1812 года.
Муравьев говорил арестантам "ты" и ругался площадными словами. Раз он
до того разъярился, что подошел к Цехановичу и хотел его взять за грудь, а
может, и ударить - встретил взгляд скованного арестанта
год денежки класть, отправляясь в Москву под предлогом, что мать или тетка
больна и хочет в последний раз видеть.
. И так они живут себе лет пятнадцать. Муж, жалуясь на судьбу, - сечет
полицейских, бьет мещан, подличает перед губернатором, покрывает воров,
крадет (231) документы и повторяет стихи из "Бахчисарайского фонтана". Жена,
жалуясь на судьбу и на провинциальную жизнь, берет все на свете, грабит
просителей, лавки и любит месячные ночи, которые называет "лунными".
Я потому остановился на этой характеристике, что сначала я был обманут
этими господами, и в самом деле считал их несколько получше других; что
вовсе не так...
Я увез из Перми одно личное воспоминание, которое дорого мне.
На одном из губернаторских смотров ссыльным меня пригласил к себе один
ксендз. Я застал у него несколько поляков. Один из них сидел молча,
задумчиво куря маленькую трубку; тоска, тоска безвыходная видна была в
каждой черте. Он был сутуловат, даже кривобок, лицо его принадлежало к тому
неправильному польско-литовскому типу, который удивляет сначала и
привязывает потом; такие черты были у величайшего из поляков - у Фаддея
Костюшки. Одежда Цехановича свидетельствовала о страшной бедности.
Спустя несколько дней я гулял по пустынному бульвару, которым
оканчивается в одну сторону Пермь; это было во вторую половину мая, молодой
лист развертывался, березы цвели (помнится, вся аллея была березовая) , - и
никем никого. Провинциалы наши не любят платонических гуляний. Долго бродя,
я увидел наконец по другую сторону бульвара, то есть на поле, какого-то
человека, гербаризировавшего или просто рвавшего однообразные и скудные
цветы того края. Когда он поднял голову, я узнал Цехановича и подошел к
нему.
Впоследствии я много видел мучеников польского дела; четьи-минеи
польской борьбы чрезвычайно богаты, - Цеханович был первый. Когда он мне
рассказал, как их преследовали заплечные мастера в генерал-адъютантских
мундирах, эти кулаки, которыми дрался рассвирепелый деспот Зимнего дворца, -
жалки показались мне тогда наши невзгоды, наша тюрьма и наше следствие.
В Вильне был в то время начальником, со стороны победоносного
неприятеля, тот знаменитый ренегат Муравьев, который обессмертил себя
историческим изречением, что "он принадлежит не к тем Муравьевым, которых
вешают, а к тем, которые вешают". Для узкого мстительного взгляда Николая
люди раздражительного (232) властолюбия и грубой беспощадности были всего
пригоднее, по крайней мере всего симпатичнее.
Генералы, сидевшие в застенке и мучившие эмиссаров, их знакомых,
знакомых их знакомых, обращались с арестантами, как мерзавцы, лишенные
всякого воспитания, Всякого чувства деликатности и притом очень хорошо
знавшие, что все их действия покрыты солдатской шинелью Николая, облитой и
польской кровью мучеников и слезами польских матерей... Еще эта страстная
неделя целого народа ждет своего Луки или Матфия... Но пусть они знают: один
палач за другим будет выведен к позорному столбу истории и оставит там свое
имя. Это будет портретная галерея николаевского времени в pendant галереи
полководцев 1812 года.
Муравьев говорил арестантам "ты" и ругался площадными словами. Раз он
до того разъярился, что подошел к Цехановичу и хотел его взять за грудь, а
может, и ударить - встретил взгляд скованного арестанта