две ли печати, или одна, кричали
"айда, айда!" и запрягали лошадей, разумеется, вдвое скорее, чем бы это
сделалось при смотрителе. Мне хотелось обсушиться, обогреться, съесть
что-нибудь. Пермский жандарм согласился на мое предложение часа два
отдохнуть. Все это было сделано, подъезжая к деревне. Когда же я взошел в
избу, душную, черную, и узнал, что решительно ничего достать нельзя, что
даже и кабака нету верст пять, я было раскаялся и хотел спросить лошадей.
Пока я думал, ехать или не ехать, взошел солдат и отрапортовал мне, что
этапный офицер прислал меня звать на чашку чая.
- С большим удовольствием, где твой офицер?
- Возле, в избе, ваше благородие! - и солдат выделал известное па
налево кру - ом.
Я пошел вслед за ним.
Пожилых лет, небольшой ростом офицер, с лицом, выражавшим много
перенесенных забот, мелких нужд, страха перед начальством, встретил меня со
всем радушием мертвящей скуки. Это был один из тех недальних, добродушных
служак, тянувший лет двадцать пять свою лямку и затянувшийся, без
рассуждений, без повышений, в том роде, как служат старые лошади, полагая,
вероятно, что так и надобно на рассвете надеть хомут и что-нибудь тащить.,
- Кого и куда вы ведете?
- И не спрашивайте, индо сердце надрывается; ну, да про то знают
першие, наше дело исполнять приказания, не мы в ответе; а по-человеческому
некрасиво.
- Да в чем дело-то?
- Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилетнего
возраста. Во флот, что ли, набирают - не знаю. Сначала было их велели гнать
в Пермь, да вышла перемена, гоним в Казань. Я их принял верст за . сто;
офицер, что сдавал, говорил: "Беда да и только, треть осталась на дороге" (и
офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдет до назначения, -
прибавил он.
- Повальные болезни, что ли? - спросил я, потрясенный до внутренности.
(235)
- Нет, не то, чтоб повальные, а так, мрут, как мухи; жиденок, знаете,
эдакой чахлый, тщедушный, словно кошка ободранная, не привык часов десять
месить грязь да есть сухари - опять чужие люди, ни отца, ни матери, "и
баловства; ну, покашляет, покашляет да и в Могилев. И скажите, сделайте
милость, что это им далось, что можно с ребятишками делать?
Я молчал,
- Вы когда выступаете?
- Да пора бы давно, дождь был уже больно силен... Эй ты, служба,
вели-ка мелюзгу собрать!
Привели малюток и построили в правильный фронт; это было одно из самых
ужасных зрелищ, которые я видал, - бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати,
тринадцати лет еще кой-как держались, но малютки восьми, десяти лет... Ни
одна черная кисть не вызовет такого ужаса на холст.
Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых
солдатских шинелях с стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный,
жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо ровнявших их; белые губы,
синие круги под глазами - показывали лихорадку или озноб. И эти больные дети
без уходу, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с
Ледовитого моря, шли в могилу.
И притом заметьте, что их вел добряк-офицер, которому явно было жаль
детей. Ну, а если б попался военно-политический эконом?
Я взял офицера за руку и, сказав: "поберегите их", бросился в коляску;
мне хотелось рыдать, я чувствовал, что не удержусь...
Какие чудовищные преступления безвестно с
"айда, айда!" и запрягали лошадей, разумеется, вдвое скорее, чем бы это
сделалось при смотрителе. Мне хотелось обсушиться, обогреться, съесть
что-нибудь. Пермский жандарм согласился на мое предложение часа два
отдохнуть. Все это было сделано, подъезжая к деревне. Когда же я взошел в
избу, душную, черную, и узнал, что решительно ничего достать нельзя, что
даже и кабака нету верст пять, я было раскаялся и хотел спросить лошадей.
Пока я думал, ехать или не ехать, взошел солдат и отрапортовал мне, что
этапный офицер прислал меня звать на чашку чая.
- С большим удовольствием, где твой офицер?
- Возле, в избе, ваше благородие! - и солдат выделал известное па
налево кру - ом.
Я пошел вслед за ним.
Пожилых лет, небольшой ростом офицер, с лицом, выражавшим много
перенесенных забот, мелких нужд, страха перед начальством, встретил меня со
всем радушием мертвящей скуки. Это был один из тех недальних, добродушных
служак, тянувший лет двадцать пять свою лямку и затянувшийся, без
рассуждений, без повышений, в том роде, как служат старые лошади, полагая,
вероятно, что так и надобно на рассвете надеть хомут и что-нибудь тащить.,
- Кого и куда вы ведете?
- И не спрашивайте, индо сердце надрывается; ну, да про то знают
першие, наше дело исполнять приказания, не мы в ответе; а по-человеческому
некрасиво.
- Да в чем дело-то?
- Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилетнего
возраста. Во флот, что ли, набирают - не знаю. Сначала было их велели гнать
в Пермь, да вышла перемена, гоним в Казань. Я их принял верст за . сто;
офицер, что сдавал, говорил: "Беда да и только, треть осталась на дороге" (и
офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдет до назначения, -
прибавил он.
- Повальные болезни, что ли? - спросил я, потрясенный до внутренности.
(235)
- Нет, не то, чтоб повальные, а так, мрут, как мухи; жиденок, знаете,
эдакой чахлый, тщедушный, словно кошка ободранная, не привык часов десять
месить грязь да есть сухари - опять чужие люди, ни отца, ни матери, "и
баловства; ну, покашляет, покашляет да и в Могилев. И скажите, сделайте
милость, что это им далось, что можно с ребятишками делать?
Я молчал,
- Вы когда выступаете?
- Да пора бы давно, дождь был уже больно силен... Эй ты, служба,
вели-ка мелюзгу собрать!
Привели малюток и построили в правильный фронт; это было одно из самых
ужасных зрелищ, которые я видал, - бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати,
тринадцати лет еще кой-как держались, но малютки восьми, десяти лет... Ни
одна черная кисть не вызовет такого ужаса на холст.
Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых
солдатских шинелях с стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный,
жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо ровнявших их; белые губы,
синие круги под глазами - показывали лихорадку или озноб. И эти больные дети
без уходу, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с
Ледовитого моря, шли в могилу.
И притом заметьте, что их вел добряк-офицер, которому явно было жаль
детей. Ну, а если б попался военно-политический эконом?
Я взял офицера за руку и, сказав: "поберегите их", бросился в коляску;
мне хотелось рыдать, я чувствовал, что не удержусь...
Какие чудовищные преступления безвестно с