автрак. Чиновники уже собирались.
Экзекутор ставил мне на вид, что, в сущности, завтракать в присутственном
месте не хорошо, что ему лично это все равно, но что почтмейстеру это может
не понравиться.
Я шутя говорил ему, что выгнать можно только того, кто имеет право
выйти, а кто не имеет его, тому поневоле приходится есть и пить там, где он
задержан...
На другой день граф Апраксин разрешил мне остаться до трех дней в
Казани и остановиться в гостинице.
Три дня эти я бродил с жандармом по городу. Татарки с покрытыми лицами,
скуластые мужья их, правоверные мечети рядом с православными церквами, все
это напоминает Азию и Восток. В Владимире, Нижнем - подозревается близость к
Москве, здесь - даль от нее.
...В Перми меня привезли прямо к губернатору. У него был большой съезд,
в этот день венчали его дочь с каким-то офицером. Он требовал, чтоб я
взошел, и я должен был представиться всему пермскому обществу в замаранном
дорожном архалуке, в грязи и пыли. Губернатор, потолко(228)вав всякий вздор,
запретил мне знакомиться с сосланными поляками и велел на днях прийти к
нему, говоря, что он тогда сыщет мне занятие в канцелярии.
Губернатор этот был из малороссиян, сосланных не теснил и вообще был
человек смирный. Он как-то втихомолку улучшал свое состояние, как крот
где-то под землею, незаметно, он прибавлял зерно к зерну и отложил-таки
малую толику на черные дни.
Для какого-то непонятного контроля и порядка он приказывал всем
сосланным на житье в Пермь являться к себе в десять часов утра по субботам.
Он выходил с трубкой и с листом, поверял, все ли налицо, а если кого не
было, посылал квартального узнавать о причине, ничего почти ни с кем не
говорил и отпускал. Таким образом я в его зале перезнакомился со всеми
поляками, с которыми он предупреждал, чтоб я не был знаком.
На другой день после моего приезда уехал жандарм, и я впервые после
ареста очутился на воле.
На воле... в маленьком городе на сибирской границе, без малейшей
опытности, не имея понятия о среде, в которой мне надобно было жить.
Из детской я перешел в аудиторию, из аудитории - в дружеский кружок, -
теории, мечты, свои люди, никаких деловых отношений. Потом тюрьма, чтоб дать
всему осесться. Практическое соприкосновение с жизнию начиналось тут - возле
Уральского хребта.
Она тотчас заявила себя; на другой день после приезда я пошел с
сторожем губернаторской канцелярии искать квартиру, он меня привел в большой
одноэтажный дом. Сколько я ему ни толковал, что я ищу дом очень маленький и,
еще лучше, часть дома, он упорно требовал, чтоб я взошел.
Хозяйка усадила меня на диван, узнав, что я из Москвы, спросила - видел
ли я в Москве г. Кабрита? Я ей сказал, что никогда и фамилии подобной не
слыхал.
- Что ты это, - заметила старушка. - Кабрит-то? - и она назвала его по
имени и по отчеству. - Помилуй, батюшка, он у нас вист-то губернатором.
- Да я девять месяцев в тюрьме сидел, может, потому не слыхал, - сказал
я, улыбаясь.
- Пожалуй, что и так. Так ты, батюшка, домик нанимаешь?
- Велик, больно велик, я служивому-то говорил. (229)
- Лишнее добро за плечами не висит,
- Оно так, но за лишнее добро вы попросите и денег побольше.
- Ах, отец родной, да кто же это тебе о моих ценах говорил, я и не
молвила еще.
- Да я понимаю, что нельзя дешево взять за такой дом.
- Даешь-то ты сколько?
Экзекутор ставил мне на вид, что, в сущности, завтракать в присутственном
месте не хорошо, что ему лично это все равно, но что почтмейстеру это может
не понравиться.
Я шутя говорил ему, что выгнать можно только того, кто имеет право
выйти, а кто не имеет его, тому поневоле приходится есть и пить там, где он
задержан...
На другой день граф Апраксин разрешил мне остаться до трех дней в
Казани и остановиться в гостинице.
Три дня эти я бродил с жандармом по городу. Татарки с покрытыми лицами,
скуластые мужья их, правоверные мечети рядом с православными церквами, все
это напоминает Азию и Восток. В Владимире, Нижнем - подозревается близость к
Москве, здесь - даль от нее.
...В Перми меня привезли прямо к губернатору. У него был большой съезд,
в этот день венчали его дочь с каким-то офицером. Он требовал, чтоб я
взошел, и я должен был представиться всему пермскому обществу в замаранном
дорожном архалуке, в грязи и пыли. Губернатор, потолко(228)вав всякий вздор,
запретил мне знакомиться с сосланными поляками и велел на днях прийти к
нему, говоря, что он тогда сыщет мне занятие в канцелярии.
Губернатор этот был из малороссиян, сосланных не теснил и вообще был
человек смирный. Он как-то втихомолку улучшал свое состояние, как крот
где-то под землею, незаметно, он прибавлял зерно к зерну и отложил-таки
малую толику на черные дни.
Для какого-то непонятного контроля и порядка он приказывал всем
сосланным на житье в Пермь являться к себе в десять часов утра по субботам.
Он выходил с трубкой и с листом, поверял, все ли налицо, а если кого не
было, посылал квартального узнавать о причине, ничего почти ни с кем не
говорил и отпускал. Таким образом я в его зале перезнакомился со всеми
поляками, с которыми он предупреждал, чтоб я не был знаком.
На другой день после моего приезда уехал жандарм, и я впервые после
ареста очутился на воле.
На воле... в маленьком городе на сибирской границе, без малейшей
опытности, не имея понятия о среде, в которой мне надобно было жить.
Из детской я перешел в аудиторию, из аудитории - в дружеский кружок, -
теории, мечты, свои люди, никаких деловых отношений. Потом тюрьма, чтоб дать
всему осесться. Практическое соприкосновение с жизнию начиналось тут - возле
Уральского хребта.
Она тотчас заявила себя; на другой день после приезда я пошел с
сторожем губернаторской канцелярии искать квартиру, он меня привел в большой
одноэтажный дом. Сколько я ему ни толковал, что я ищу дом очень маленький и,
еще лучше, часть дома, он упорно требовал, чтоб я взошел.
Хозяйка усадила меня на диван, узнав, что я из Москвы, спросила - видел
ли я в Москве г. Кабрита? Я ей сказал, что никогда и фамилии подобной не
слыхал.
- Что ты это, - заметила старушка. - Кабрит-то? - и она назвала его по
имени и по отчеству. - Помилуй, батюшка, он у нас вист-то губернатором.
- Да я девять месяцев в тюрьме сидел, может, потому не слыхал, - сказал
я, улыбаясь.
- Пожалуй, что и так. Так ты, батюшка, домик нанимаешь?
- Велик, больно велик, я служивому-то говорил. (229)
- Лишнее добро за плечами не висит,
- Оно так, но за лишнее добро вы попросите и денег побольше.
- Ах, отец родной, да кто же это тебе о моих ценах говорил, я и не
молвила еще.
- Да я понимаю, что нельзя дешево взять за такой дом.
- Даешь-то ты сколько?