Чтоб отделаться от нее, я сказал, что больше трехсот" пятидесяти рублей
(ассигнациями) не дам.
- Ну, и на том спасибо, вели-ка, голубчик мой, чемоданчики-то перенести
да выпей тенерифу рюмочку.
Цена ее мне показалась баснословно дешевой, я взял дом, и, когда совсем
собрался идти, она меня остановила.,
- Забыла тебя спросить, а что, коровку свою станешь держать?
- Нет, помилуйте, - отвечал я, до оскорбления пораженный ее вопросом.
- Ну, так я буду тебе сливочек приносить.
Я пошел домой, думая с ужасом, где я и что я, что меня заподозрили в
возможности держать свою коровку.
Но я еще не успел обглядеться, как губернатор мне объявил, что я
переведен в Вятку, потому что другой сосланный, назначенный в Вятку, просил
его перевести в Пермь, где у него были родственники. Губернатор хотел, чтоб
я ехал на другой же день. Это было невозможно; думая остаться несколько
времени в Перми, я накупил всякой всячины, надобно было продать хоть за
полцены. После разных уклончивых ответов губернатор разрешил мне остаться
двое суток, взяв слово, что я не буду искать случая увидеться с другим
сосланным.
Я собирался на другой день продать лошадь и всякую дрянь, как вдруг
явился полицмейстер с приказом выехать в продолжение двадцати четырех часов.
Я объяснил ему, что губернатор дал мне отсрочку. Полицмейстер показал
бумагу, в которой действительно было ему предписано выпроводить меня в
двадцать четыре часа. Бумага была подписана в самый тот день, следовательно
после разговора со мною.
- А, - сказал полицмейстер, - понимаю, понимаю это, наш герой-то хочет
оставить дело на моей ответственности.
- Поедемте его уличать. (230)
- Поедемте!
Губернатор сказал, что он забыл разрешение, данное мне. Полицмейстер
лукаво спросил, не прикажет ли он переписать бумагу.
- Стоит ли труда! - прибавил простодушно губернатор.
- Поймали, - сказал мне полицмейстер, потирая от удовольствия руки... -
чернильная душа!
Пермский полицмейстер принадлежал к особому типу военно-гражданских
чиновников. Это люди, которым посчастливилось в военной службе как-нибудь
наткнуться на штык или подвернуться под пулю, за это им даются
преимущественно места городничих, экзекуторов.
В полку они привыкли к некоторым замашкам откровенности, затвердили
разные сентенции о неприкосновенности чести, о благородстве, язвительные
насмешки над писарями. Младшие из них читали Марлинского и Загоскина, знают
на память начало "Кавказского пленника", "Войнаровского" и часто повторяют
затверженные стихи. Например, иные говорят всякий раз, заставая человека
курящим:
Янтарь в устах его дымился.
Все они без исключения глубоко и громко сознают, что их положение
гораздо ниже их достоинства, что одна нужда может их держать в этом
"чернильном мире", что если б не бедность и не раны, то они управляли бы
корпусами армии или были бы генерал-адъютантами. Каждый прибавляет
поразительный пример кого-нибудь из прежних товарищей и говорит:
- Ведь вот - Крейц или Ридигер - в одном приказе в корнеты произведены
были. Жили на одной квартире, - Петруша, Алеша - ну, я, видите, не немец, да
и поддержки не было никакой - вот и сиди будочником. Вы думаете, легко
благородному человеку с нашими понятиями занимать полицейскую должность?
Жены их еще более горюют и с стесненным сердцем возят в ломбард всяки
(ассигнациями) не дам.
- Ну, и на том спасибо, вели-ка, голубчик мой, чемоданчики-то перенести
да выпей тенерифу рюмочку.
Цена ее мне показалась баснословно дешевой, я взял дом, и, когда совсем
собрался идти, она меня остановила.,
- Забыла тебя спросить, а что, коровку свою станешь держать?
- Нет, помилуйте, - отвечал я, до оскорбления пораженный ее вопросом.
- Ну, так я буду тебе сливочек приносить.
Я пошел домой, думая с ужасом, где я и что я, что меня заподозрили в
возможности держать свою коровку.
Но я еще не успел обглядеться, как губернатор мне объявил, что я
переведен в Вятку, потому что другой сосланный, назначенный в Вятку, просил
его перевести в Пермь, где у него были родственники. Губернатор хотел, чтоб
я ехал на другой же день. Это было невозможно; думая остаться несколько
времени в Перми, я накупил всякой всячины, надобно было продать хоть за
полцены. После разных уклончивых ответов губернатор разрешил мне остаться
двое суток, взяв слово, что я не буду искать случая увидеться с другим
сосланным.
Я собирался на другой день продать лошадь и всякую дрянь, как вдруг
явился полицмейстер с приказом выехать в продолжение двадцати четырех часов.
Я объяснил ему, что губернатор дал мне отсрочку. Полицмейстер показал
бумагу, в которой действительно было ему предписано выпроводить меня в
двадцать четыре часа. Бумага была подписана в самый тот день, следовательно
после разговора со мною.
- А, - сказал полицмейстер, - понимаю, понимаю это, наш герой-то хочет
оставить дело на моей ответственности.
- Поедемте его уличать. (230)
- Поедемте!
Губернатор сказал, что он забыл разрешение, данное мне. Полицмейстер
лукаво спросил, не прикажет ли он переписать бумагу.
- Стоит ли труда! - прибавил простодушно губернатор.
- Поймали, - сказал мне полицмейстер, потирая от удовольствия руки... -
чернильная душа!
Пермский полицмейстер принадлежал к особому типу военно-гражданских
чиновников. Это люди, которым посчастливилось в военной службе как-нибудь
наткнуться на штык или подвернуться под пулю, за это им даются
преимущественно места городничих, экзекуторов.
В полку они привыкли к некоторым замашкам откровенности, затвердили
разные сентенции о неприкосновенности чести, о благородстве, язвительные
насмешки над писарями. Младшие из них читали Марлинского и Загоскина, знают
на память начало "Кавказского пленника", "Войнаровского" и часто повторяют
затверженные стихи. Например, иные говорят всякий раз, заставая человека
курящим:
Янтарь в устах его дымился.
Все они без исключения глубоко и громко сознают, что их положение
гораздо ниже их достоинства, что одна нужда может их держать в этом
"чернильном мире", что если б не бедность и не раны, то они управляли бы
корпусами армии или были бы генерал-адъютантами. Каждый прибавляет
поразительный пример кого-нибудь из прежних товарищей и говорит:
- Ведь вот - Крейц или Ридигер - в одном приказе в корнеты произведены
были. Жили на одной квартире, - Петруша, Алеша - ну, я, видите, не немец, да
и поддержки не было никакой - вот и сиди будочником. Вы думаете, легко
благородному человеку с нашими понятиями занимать полицейскую должность?
Жены их еще более горюют и с стесненным сердцем возят в ломбард всяки