ли и проплыли, не сделав ничего.
Крестьянин подъехал на небольшой комяге с женой, спросил нас, в чем
дело, и, заметив: "Ну, что же? Ну, заткнуть дыру, да, благословясь, и в
путь. Что тут киснуть? (226) ты вот для того, что татарин, так ничего и не
умеешь сделать", - взошел на дощаник.
Татарин в самом деле был очень встревожен. Во-первых, когда вода залила
спящего жандарма, тот вскочил и тотчас начал бить татарина. Во-вторых,
дощаник был казенный, и татарин повторял:
- Ну, вот потонет, что мне будет! что^мне будет! Я его утешал, говоря,
что и он тогда с дощаником потонет.
- Харошо, бачька, коли потону, а как нет? - отвечал он.
Мужик и работники заткнули дыру всякой всячиной; мужик постучал
топором, прибил какую-то дощечку; потом, по пояс в воде, помог другим
стащить дощаник с мели, и мы скоро вплыли в русло Волги. Река несла свирепо.
Ветер и дождь со снегом секли лицо, холод проникал до костей, но вскоре стал
вырезываться из-за тумана и потоков воды памятник Иоанна Грозного. Казалось,
опасность прошла, как вдруг татарин жалобным голосом закричал: "Тече, тече!"
- и действительно, вода с силой вливалась в заткнутую дыру. Мы были на самом
стрежне реки, дощаник двигался тише и тише, можно было предвидеть, когда он
совсем погрузнет. Татарин снял шапку и молился. Мой камердинер, растерянный,
плакал и говорил: "Прощай, моя матушка, не увижусь я с тобой больше".
Жандарм бранился и обещался на берегу всех исколотить.
Сначала и мне было жутко, к тому же ветер с дождем прибавлял какой-то
беспорядок, смятение. Но мысль, что это нелепо, чтоб я мог погибнуть, ничего
не сделав, это юношеское quid timeas? Caesarem vehis! 25 взяло верх, и я
спокойно ждал конца, уверенный, что не погибну между Услоном и Казанью.
Жизнь впоследствии отучает от гордой веры, наказывает за нее; оттого-то
юность и отважна и полна героизма, а в летах человек осторожен и редко
увлекается.
...Через четверть часа мы были на берегу подле стен казанского кремля,
передрогнувшие и вымоченные. Я взошел в первый кабак, выпил стакан пенного
вина, закусил печеным яйцом и отправился в почтамт. (227)
В деревнях и маленьких городках у станционных смотрителей есть комната
для проезжих. В больших городах все останавливаются в гостиницах, и у
смотрителей нет ничего для проезжающих. Меня привели в почтовую канцелярию.
Станционный смотритель показал мне свою комнату; в ней были дети и женщины,
больной старик не сходил с постели, - мне решительно не было угла
переодеться. Я написал письмо к жандармскому генералу и просил его отвести
комнату где-нибудь, для того чтоб обогреться и высушить платье.
Через час времени жандарм воротился и сказал, что граф Апраксин велел
отвести комнату. Подождал я часа два, никто не приходил, и я опять отправил
жандарма. Он пришел с ответом, что полковник Поль, которому генерал приказал
отвести мне квартиру, в дворянском клубе играет в карты и что квартиры до
завтра отвести нельзя.
Это было варварство, и я написал второе письмо к графу Апраксину, прося
меня немедленно отправить, говоря, что я на следующей станции могу найти
приют. Граф изволил почивать, и письмо осталось до утра. Нечего было делать;
я снял мокрое платье и лег на столе почтовой конторы, завернувшись в шинель
"старшого", вместо подушки я взял толстую книгу и положил на нее немного
белья.
Утром я послал принести себе з
Крестьянин подъехал на небольшой комяге с женой, спросил нас, в чем
дело, и, заметив: "Ну, что же? Ну, заткнуть дыру, да, благословясь, и в
путь. Что тут киснуть? (226) ты вот для того, что татарин, так ничего и не
умеешь сделать", - взошел на дощаник.
Татарин в самом деле был очень встревожен. Во-первых, когда вода залила
спящего жандарма, тот вскочил и тотчас начал бить татарина. Во-вторых,
дощаник был казенный, и татарин повторял:
- Ну, вот потонет, что мне будет! что^мне будет! Я его утешал, говоря,
что и он тогда с дощаником потонет.
- Харошо, бачька, коли потону, а как нет? - отвечал он.
Мужик и работники заткнули дыру всякой всячиной; мужик постучал
топором, прибил какую-то дощечку; потом, по пояс в воде, помог другим
стащить дощаник с мели, и мы скоро вплыли в русло Волги. Река несла свирепо.
Ветер и дождь со снегом секли лицо, холод проникал до костей, но вскоре стал
вырезываться из-за тумана и потоков воды памятник Иоанна Грозного. Казалось,
опасность прошла, как вдруг татарин жалобным голосом закричал: "Тече, тече!"
- и действительно, вода с силой вливалась в заткнутую дыру. Мы были на самом
стрежне реки, дощаник двигался тише и тише, можно было предвидеть, когда он
совсем погрузнет. Татарин снял шапку и молился. Мой камердинер, растерянный,
плакал и говорил: "Прощай, моя матушка, не увижусь я с тобой больше".
Жандарм бранился и обещался на берегу всех исколотить.
Сначала и мне было жутко, к тому же ветер с дождем прибавлял какой-то
беспорядок, смятение. Но мысль, что это нелепо, чтоб я мог погибнуть, ничего
не сделав, это юношеское quid timeas? Caesarem vehis! 25 взяло верх, и я
спокойно ждал конца, уверенный, что не погибну между Услоном и Казанью.
Жизнь впоследствии отучает от гордой веры, наказывает за нее; оттого-то
юность и отважна и полна героизма, а в летах человек осторожен и редко
увлекается.
...Через четверть часа мы были на берегу подле стен казанского кремля,
передрогнувшие и вымоченные. Я взошел в первый кабак, выпил стакан пенного
вина, закусил печеным яйцом и отправился в почтамт. (227)
В деревнях и маленьких городках у станционных смотрителей есть комната
для проезжих. В больших городах все останавливаются в гостиницах, и у
смотрителей нет ничего для проезжающих. Меня привели в почтовую канцелярию.
Станционный смотритель показал мне свою комнату; в ней были дети и женщины,
больной старик не сходил с постели, - мне решительно не было угла
переодеться. Я написал письмо к жандармскому генералу и просил его отвести
комнату где-нибудь, для того чтоб обогреться и высушить платье.
Через час времени жандарм воротился и сказал, что граф Апраксин велел
отвести комнату. Подождал я часа два, никто не приходил, и я опять отправил
жандарма. Он пришел с ответом, что полковник Поль, которому генерал приказал
отвести мне квартиру, в дворянском клубе играет в карты и что квартиры до
завтра отвести нельзя.
Это было варварство, и я написал второе письмо к графу Апраксину, прося
меня немедленно отправить, говоря, что я на следующей станции могу найти
приют. Граф изволил почивать, и письмо осталось до утра. Нечего было делать;
я снял мокрое платье и лег на столе почтовой конторы, завернувшись в шинель
"старшого", вместо подушки я взял толстую книгу и положил на нее немного
белья.
Утром я послал принести себе з