Лахтин подошел к князю Голицыну и просил отложить отъезд.
- Моя жена беременна, - сказал он.
- В этом я не виноват, - отвечал Голицын.
Зверь, бешеная собака, когда кусается, делает серьезный вид, поджимает
хвост, а этот юродивый вельможа, аристократ, да притом с славой доброго
человека... не постыдился этой подлой шутки. (221)
№Мы остановились еще раз на четверть часа в зале, вопреки ревностным
увещеваниям жандармских и полицейских офицеров, крепко обнялись мы друг с
другом и простились надолго. Кроме Оболенского, я никого не видел до
возвращения из Вятки.
Отъезд был перед нами.
Тюрьма продолжала еще прошлую жизнь; но с отъездом в глушь она
обрывалась.
Юношеское существование в нашем дружеском кружке оканчивалось.
Ссылка продолжится наверное несколько лет. Где и как встретимся мы, и
встретимся ли?..
Жаль было прежней жизни, и так круто приходилось ее оставить... не
простясь. Видеть Огарева я не имел надежды. Двое из друзей добрались ко мне
в последние дни, но этого мне было мало.
Еще бы раз увидеть мою юную утешительницу, пожать ей руку, как я пожал
ей на кладбище... В ее лице хотел я проститься с былым и встретиться с
будущим...
Мы увиделись на несколько минут 9 апреля 1835 года, накануне моего
отправления в ссылку.
Долго святил я этот день в. моей памяти, это одно из счастливейших
мгновений в моей жизни.
...Зачем же воспоминание об этом дне и обо всех светлых днях моего
былого напоминают так много страшного?.. Могилу, венок из темно-красных роз,
двух детей, которых я держал за руки, факелы, толпу изгнанников, месяц,
теплое море под горой, речь, которую я не понимал и которая резала мое
сердце...
Все прошло!
ГЛАВА ХIII
Ссылка. - Городничий. - Волга. - Пермь.
Утром 10 апреля жандармский офицер привез меня в дом
генерал-губернатора. Там, в секретном отделении канцелярии, позволено было
родственникам проститься со мною.
Разумеется, все это было неловко и щемило душу - шныряющие шпионы,
писаря, чтение инструкции жандарму, который должен был меня везти,
невозможность (222) сказать что-нибудь без свидетелей, - словом,
оскорбительнее и печальнее обстановки нельзя было придумать.
Я вздохну?!, когда коляска покатилась, наконец, по Владимирке.
Per me si va nella citta dolente;
Per me si va nel eterno dolore... 23
На станции где-то я написал эти два стиха, которые равно хорошо идут к
преддверию ада и к сибирскому тракту.
В семи верстах от Москвы есть трактир, называемый "Перовым". Там меня
обещался ждать один из близких друзей. Я предложил жандарму выпить водки, он
согласился; от городу было далеко. Мы взошли, но приятеля там не было. Я
мешкал в трактире всеми способами, жандарм не хотел больше ждать, ямщик
трогал коней - вдруг несется тройка и прямо к трактиру, я бросился к
двери... двое незнакомых гуляющих купеческих сынков шумно слезали с телеги.
Я посмотрел вдаль - ни одной движущейся точки, ни одного человека не было
видно на дороге к Москве... Горько было садиться и ехать. Я дал двугривенный
ямщику, и мы понеслись, как из лука стрела.
Мы ехали, не останавливаясь; жандарму велено было делать не менее
двухсот верст в сутки. Это было бы сносно, но только не в начале апреля.
Дорога местами была покрыта льдом, местами водой и грязью; притом,
подвигая
- Моя жена беременна, - сказал он.
- В этом я не виноват, - отвечал Голицын.
Зверь, бешеная собака, когда кусается, делает серьезный вид, поджимает
хвост, а этот юродивый вельможа, аристократ, да притом с славой доброго
человека... не постыдился этой подлой шутки. (221)
№Мы остановились еще раз на четверть часа в зале, вопреки ревностным
увещеваниям жандармских и полицейских офицеров, крепко обнялись мы друг с
другом и простились надолго. Кроме Оболенского, я никого не видел до
возвращения из Вятки.
Отъезд был перед нами.
Тюрьма продолжала еще прошлую жизнь; но с отъездом в глушь она
обрывалась.
Юношеское существование в нашем дружеском кружке оканчивалось.
Ссылка продолжится наверное несколько лет. Где и как встретимся мы, и
встретимся ли?..
Жаль было прежней жизни, и так круто приходилось ее оставить... не
простясь. Видеть Огарева я не имел надежды. Двое из друзей добрались ко мне
в последние дни, но этого мне было мало.
Еще бы раз увидеть мою юную утешительницу, пожать ей руку, как я пожал
ей на кладбище... В ее лице хотел я проститься с былым и встретиться с
будущим...
Мы увиделись на несколько минут 9 апреля 1835 года, накануне моего
отправления в ссылку.
Долго святил я этот день в. моей памяти, это одно из счастливейших
мгновений в моей жизни.
...Зачем же воспоминание об этом дне и обо всех светлых днях моего
былого напоминают так много страшного?.. Могилу, венок из темно-красных роз,
двух детей, которых я держал за руки, факелы, толпу изгнанников, месяц,
теплое море под горой, речь, которую я не понимал и которая резала мое
сердце...
Все прошло!
ГЛАВА ХIII
Ссылка. - Городничий. - Волга. - Пермь.
Утром 10 апреля жандармский офицер привез меня в дом
генерал-губернатора. Там, в секретном отделении канцелярии, позволено было
родственникам проститься со мною.
Разумеется, все это было неловко и щемило душу - шныряющие шпионы,
писаря, чтение инструкции жандарму, который должен был меня везти,
невозможность (222) сказать что-нибудь без свидетелей, - словом,
оскорбительнее и печальнее обстановки нельзя было придумать.
Я вздохну?!, когда коляска покатилась, наконец, по Владимирке.
Per me si va nella citta dolente;
Per me si va nel eterno dolore... 23
На станции где-то я написал эти два стиха, которые равно хорошо идут к
преддверию ада и к сибирскому тракту.
В семи верстах от Москвы есть трактир, называемый "Перовым". Там меня
обещался ждать один из близких друзей. Я предложил жандарму выпить водки, он
согласился; от городу было далеко. Мы взошли, но приятеля там не было. Я
мешкал в трактире всеми способами, жандарм не хотел больше ждать, ямщик
трогал коней - вдруг несется тройка и прямо к трактиру, я бросился к
двери... двое незнакомых гуляющих купеческих сынков шумно слезали с телеги.
Я посмотрел вдаль - ни одной движущейся точки, ни одного человека не было
видно на дороге к Москве... Горько было садиться и ехать. Я дал двугривенный
ямщику, и мы понеслись, как из лука стрела.
Мы ехали, не останавливаясь; жандарму велено было делать не менее
двухсот верст в сутки. Это было бы сносно, но только не в начале апреля.
Дорога местами была покрыта льдом, местами водой и грязью; притом,
подвигая