Шум и смех между тем до того возрастали, что аудитор грозно вышел в
залу и заметил, что громкий разговор и особенно смех показывают пагубное
неуважение к высочайшей воле, которую мы должны услышать.
Двери растворились. Офицеры разделили нас на три отдела: в первом были:
Соколовский, живописец Уткин и офицер Ибаев; во втором были мы; в третьем
tutti trutti 22.
Приговор прочли особо первой категории - он был ужасен: обвиненные в
оскорблении величества, они ссылались в Шлюссельбург на бессрочное время.
Все трое выслушали геройски этот дикий приговор.
Когда Оранский, мямля для важности, с расстановкой читал, что за
оскорбление величества и августейшей фамилии следует то и то... Соколовский
ему заметил:
- Ну, фамильи-то я никогда не оскорблял.
У него в бумагах, сверх стихов, нашли шутя несколько раз писанные под
руку великого князя Михаила Павловича резолюции с намеренными
орфографическими ошибками, например: "утверждаю", "переговорить",
"доло(218)жить мне" и проч., и эти ошибки способствовали к обвинению его.
Цынский, чтоб показать, что и он может быть развязным и любезным
человеком, сказал Соколовскому после сентенции:
- А вы прежде в Шлюссельбурге бывали?
- В прошлом году, - отвечал ему тотчас Соколовский, - точно сердце
чувствовало, я там выпил бутылку мадеры.
Через два года Уткин умер в каземате. Соколовского выпустили
полумертвого на Кавказ, он умер в Пятигорске, Какой-то остаток стыда и
совести заставил правительство после смерти двоих перевести третьего в
Пермь. Ибаев умер по-своему: он сделался мистиком.
Уткин, "вольный художник, содержащийся в остроге", как он подписывался
под допросами, был человек лет сорока; он никогда не участвовал ни в каком
политическом деле, но, благородный и порывистый, он давал волю языку в
комиссии, был резок и груб с членами. Его за это уморили в сыром каземате, в
котором вода текла со стен.
Ибаев был виноватее других только эполетами. Не будь он офицер, его
никогда бы так не наказали. Человек этот попал на какую-то пирушку,
вероятно, пил и пел, как все прочие, но наверное не более и не громче
других.
Пришел наш черед. Оранский протер очки, откашлянул и принялся
благоговейно возвещать высочайшую волю. В ней было изображено: что государь,
рассмотрев доклад комиссии и взяв в особенное внимание молодые, лета
преступников, повелел под суд нас не отдавать, а объявить нам, что по закону
следовало бы нас, как людей, уличенных в оскорблении величества пением
возмутительных песен, - лишить живота; а в силу других законов сослать на
вечную каторжную работу. Вместо чего государь, в беспредельном милосердии
своем, большую часть виновных прощает, оставляя их на месте жительства под
надзором полиции. Более же виноватых повелевает подвергнуть исправительным
мерам, состоящим в отправлении их на бессрочное время в дальние губернии на
гражданскую службу и под надзор местного начальства.
Этих более виновных нашлось шестеро: Огарев, С, Лахтин,
Оболенский, Сорокин и я. Я назначался в Пермь. В числе осужденных был
Лахтин, который вовсе не был арестован. Когда его позвали в комиссию слушать
(219) сентенцию, он думал, что это для страха, для того чтоб он казнился,
глядя, как других наказывают. Рассказывали, что кто-то из близких князя
Голицына, сердясь на его жену,
залу и заметил, что громкий разговор и особенно смех показывают пагубное
неуважение к высочайшей воле, которую мы должны услышать.
Двери растворились. Офицеры разделили нас на три отдела: в первом были:
Соколовский, живописец Уткин и офицер Ибаев; во втором были мы; в третьем
tutti trutti 22.
Приговор прочли особо первой категории - он был ужасен: обвиненные в
оскорблении величества, они ссылались в Шлюссельбург на бессрочное время.
Все трое выслушали геройски этот дикий приговор.
Когда Оранский, мямля для важности, с расстановкой читал, что за
оскорбление величества и августейшей фамилии следует то и то... Соколовский
ему заметил:
- Ну, фамильи-то я никогда не оскорблял.
У него в бумагах, сверх стихов, нашли шутя несколько раз писанные под
руку великого князя Михаила Павловича резолюции с намеренными
орфографическими ошибками, например: "утверждаю", "переговорить",
"доло(218)жить мне" и проч., и эти ошибки способствовали к обвинению его.
Цынский, чтоб показать, что и он может быть развязным и любезным
человеком, сказал Соколовскому после сентенции:
- А вы прежде в Шлюссельбурге бывали?
- В прошлом году, - отвечал ему тотчас Соколовский, - точно сердце
чувствовало, я там выпил бутылку мадеры.
Через два года Уткин умер в каземате. Соколовского выпустили
полумертвого на Кавказ, он умер в Пятигорске, Какой-то остаток стыда и
совести заставил правительство после смерти двоих перевести третьего в
Пермь. Ибаев умер по-своему: он сделался мистиком.
Уткин, "вольный художник, содержащийся в остроге", как он подписывался
под допросами, был человек лет сорока; он никогда не участвовал ни в каком
политическом деле, но, благородный и порывистый, он давал волю языку в
комиссии, был резок и груб с членами. Его за это уморили в сыром каземате, в
котором вода текла со стен.
Ибаев был виноватее других только эполетами. Не будь он офицер, его
никогда бы так не наказали. Человек этот попал на какую-то пирушку,
вероятно, пил и пел, как все прочие, но наверное не более и не громче
других.
Пришел наш черед. Оранский протер очки, откашлянул и принялся
благоговейно возвещать высочайшую волю. В ней было изображено: что государь,
рассмотрев доклад комиссии и взяв в особенное внимание молодые, лета
преступников, повелел под суд нас не отдавать, а объявить нам, что по закону
следовало бы нас, как людей, уличенных в оскорблении величества пением
возмутительных песен, - лишить живота; а в силу других законов сослать на
вечную каторжную работу. Вместо чего государь, в беспредельном милосердии
своем, большую часть виновных прощает, оставляя их на месте жительства под
надзором полиции. Более же виноватых повелевает подвергнуть исправительным
мерам, состоящим в отправлении их на бессрочное время в дальние губернии на
гражданскую службу и под надзор местного начальства.
Этих более виновных нашлось шестеро: Огарев, С, Лахтин,
Оболенский, Сорокин и я. Я назначался в Пермь. В числе осужденных был
Лахтин, который вовсе не был арестован. Когда его позвали в комиссию слушать
(219) сентенцию, он думал, что это для страха, для того чтоб он казнился,
глядя, как других наказывают. Рассказывали, что кто-то из близких князя
Голицына, сердясь на его жену,