лась в голову - я с
досадой грыз перо.
Он продолжал:
- Вы идете прямо под белый ремень или в казематы, по дороге вы убьете
отца, он дня не переживет, увидев вас в серой шинели.
Я хотел что-то сказать, но он перервал мои слова.
- Я знаю, что вы хотите сказать. Потерпите немного. Что у вас были
замыслы против правительства, это очевидно. Для того чтоб обратить на вас
монаршую милость - нам надобны доказательства вашего раскаяния. Вы
запираетесь во всем, уклоняетесь от ответов и из ложного чувства чести
бережете людей, о которых мы знаем больше, чем вы, и которые не были так
скромны, как вы 15; вы им не поможете, а они вас стащат с собой в пропасть.
Напишите письмо в комиссию, просто, откровенно скажите, что вы чувствуете
свою вину, что вы были увлечены по молодости лет, назовите несчастных
заблудших людей, которые вовлекли вас... Хотите ли вы этой легкой ценой
искупить вашу будущность? - и жизнь вашего отца?
- Я ничего не знаю и не прибавлю к моим показаниям ни слова, - ответил
я.
Голицын встал и сказал сухим голосом: (213)
- А, так вы не хотите, - не наша вина!
Этим заключились допросы.
В январе или феврале 1835 года я был в последний раз в комиссии. Меня
призвали перечитать мои ответы, добавить, если хочу, и подписать. Один
Шубинский был налицо. Окончив чтение, я сказал ему:
- Хотелось бы мне знать, в чем можно обвинить человека по этим вопросам
и по этим ответам? Под какую статью Свода вы подведете меня?
- Свод законов назначен для преступлений другого рода, - заметил
голубой полковник.
- Это дело иное. Перечитывая все эти литературные упражнения, я не могу
поверить, что в этом-то все дело, по которому я сижу в тюрьме седьмой месяц.
- Да вы в самом деле воображаете, - возразил Шубинский, - что мы так и
поверили вам, что у вас не составлялось тайного общества?
- Где же это общество? - спросил я.
- Ваше счастие, что следов не нашли, что вы не успели ничего наделать.
Мы вовремя вас остановили, то есть, просто сказать, мы спасли вас.
Опять история слесарши Пошлепкиной и ее мужа в "Ревизоре".
Когда я подписал, Шубинский позвонил и велел позвать священника.
Священник взошел и подписал под моей подписью, что все показания мною
сделаны были добровольно и без всякого насилия. Само собою разумеется, что
он не был при допросах и что даже не спросил меня из приличия, как и что
было (а это опять мой добросовестный за воротами!).
По окончании следствия тюремное заключение несколько ослабили. Близкие
родные могли доставать в ордонансгаузе дозволение видеться. Так прошли еще
два месяца.
В половине марта приговор наш был утвержден; никто не знал его
содержания; одни говорили, что нас посылают на Кавказ, другие - что нас
свезут в Бобруйск, третьи надеялись, что всех выпустят (таково было мнение
Стааля, посланное им особо государю; он предлагал вменить нам тюремное
заключение в наказание).
Наконец нас собрали всех двадцатого марта к князю Голицыну для слушания
приговора. Это был праздником праздник. Тут мы увиделись в первый раз после
ареста. (214)
Шумно, весело, обнимаясь и пожимая друг другу руки, Стояли мы,
окруженные цепью жандармских и гарнизонных офицеров. Свидание одушевило
всех; расспросам, анекдотам не было конца.
Соколовский был налицо, несколько похудевший и бледный, но во всем
блеске своего
досадой грыз перо.
Он продолжал:
- Вы идете прямо под белый ремень или в казематы, по дороге вы убьете
отца, он дня не переживет, увидев вас в серой шинели.
Я хотел что-то сказать, но он перервал мои слова.
- Я знаю, что вы хотите сказать. Потерпите немного. Что у вас были
замыслы против правительства, это очевидно. Для того чтоб обратить на вас
монаршую милость - нам надобны доказательства вашего раскаяния. Вы
запираетесь во всем, уклоняетесь от ответов и из ложного чувства чести
бережете людей, о которых мы знаем больше, чем вы, и которые не были так
скромны, как вы 15; вы им не поможете, а они вас стащат с собой в пропасть.
Напишите письмо в комиссию, просто, откровенно скажите, что вы чувствуете
свою вину, что вы были увлечены по молодости лет, назовите несчастных
заблудших людей, которые вовлекли вас... Хотите ли вы этой легкой ценой
искупить вашу будущность? - и жизнь вашего отца?
- Я ничего не знаю и не прибавлю к моим показаниям ни слова, - ответил
я.
Голицын встал и сказал сухим голосом: (213)
- А, так вы не хотите, - не наша вина!
Этим заключились допросы.
В январе или феврале 1835 года я был в последний раз в комиссии. Меня
призвали перечитать мои ответы, добавить, если хочу, и подписать. Один
Шубинский был налицо. Окончив чтение, я сказал ему:
- Хотелось бы мне знать, в чем можно обвинить человека по этим вопросам
и по этим ответам? Под какую статью Свода вы подведете меня?
- Свод законов назначен для преступлений другого рода, - заметил
голубой полковник.
- Это дело иное. Перечитывая все эти литературные упражнения, я не могу
поверить, что в этом-то все дело, по которому я сижу в тюрьме седьмой месяц.
- Да вы в самом деле воображаете, - возразил Шубинский, - что мы так и
поверили вам, что у вас не составлялось тайного общества?
- Где же это общество? - спросил я.
- Ваше счастие, что следов не нашли, что вы не успели ничего наделать.
Мы вовремя вас остановили, то есть, просто сказать, мы спасли вас.
Опять история слесарши Пошлепкиной и ее мужа в "Ревизоре".
Когда я подписал, Шубинский позвонил и велел позвать священника.
Священник взошел и подписал под моей подписью, что все показания мною
сделаны были добровольно и без всякого насилия. Само собою разумеется, что
он не был при допросах и что даже не спросил меня из приличия, как и что
было (а это опять мой добросовестный за воротами!).
По окончании следствия тюремное заключение несколько ослабили. Близкие
родные могли доставать в ордонансгаузе дозволение видеться. Так прошли еще
два месяца.
В половине марта приговор наш был утвержден; никто не знал его
содержания; одни говорили, что нас посылают на Кавказ, другие - что нас
свезут в Бобруйск, третьи надеялись, что всех выпустят (таково было мнение
Стааля, посланное им особо государю; он предлагал вменить нам тюремное
заключение в наказание).
Наконец нас собрали всех двадцатого марта к князю Голицыну для слушания
приговора. Это был праздником праздник. Тут мы увиделись в первый раз после
ареста. (214)
Шумно, весело, обнимаясь и пожимая друг другу руки, Стояли мы,
окруженные цепью жандармских и гарнизонных офицеров. Свидание одушевило
всех; расспросам, анекдотам не было конца.
Соколовский был налицо, несколько похудевший и бледный, но во всем
блеске своего