прописать.
Возвратившись, он не нашел ни больного, ни серебряных приборов, лежавших на
столе. Гааз позвал сторожа и спросил, не входил ли кто, кроме больного?
Сторож смекнул дело, бросился вон и через минуту возвратился с ложками и
пациентом, которого он остановил с помощию другого больничного солдата.
Мошенник бросился в ноги доктору и просил помилования. Гааз сконфузился.
(216)
- Сходи за квартальным, - сказал он одному из сторожей. - А ты позови
сейчас писаря.
Сторожа, довольные открытием, победой и вообще участием в деле,
бросились вон, а Гааз, пользуясь их отсутствием, сказал вору:
- Ты фальшивый человек, ты обманул меня и хотел обокрасть, бог тебя
рассудит... а теперь беги скорее в задние ворота, пока солдаты не
воротились... Да постой, может, у тебя нет ни гроша, - вот полтинник; но
старайся исправить свою душу - от бога не уйдешь, как от будочника!
Тут восстали на Гааза и домочадцы. Но неисправимый доктор толковал
свое:
- Воровство - большой порок; но я знаю полицию, я знаю, как они
истязают - будут допрашивать, будут сечь; подвергнуть ближнего розгам
гораздо больший порок; да и почем знать - может, мой поступок тронет его
душу!
Домочадцы качали головой и говорили: "Er hat einen Raptus" 19;
благотворительные, дамы говорили: "C'est un brave homme, mais се n'est pas
tout a fait en regie la" 20, и они указывали на лоб. А Гааз потирал руки и
делал свое.
...Едва Соколовский кончил свои анекдоты, как несколько других разом
начали свои; точно все мы возвратились после долгого путешествия, -
расспросам, шуткам, остротам не было конца.
Физически С пострадал больше других, он был худ и лишился части
волос. Узнав в Тамбовской губернии, в деревне у своей матери, что нас
схватили, он сам поехал в Москву, чтоб приезд жандармов не испугал мать,
простудился на дороге и приехал домой в горячке. Полиция его застала в
постели, вести в часть было невозможно. Его арестовали дома, поставили у
дверей спальной с внутренней стороны полицейского солдата и братом
милосердия посадили у постели больного квартального надзирателя; так что,
приходя в себя после бреда, он встречал слушающий взгляд одного или испитую
рожу другого.
В начале зимы его перевезли в Лефортовский гошпиталь; оказалось, что в
больнице не было ни одной пустой секретной арестантской комнаты; за такой
безделицей (217) останавливаться не стоило: нашелся какой-то отгороженный
угол без печи, - положили больного в эту южную веранду и поставили к нему
часового. Какова была температура зимой в каменном чулане, можно понять из
того, что часовой ночью до того изнемог от стужи, что пошел в коридор
погреться к печи, прося С не говорить об этом дежурному.
Тропическое помещение показалось самим властям гошпиталя, в такой
близости к полюсу, невозможным; С перевели в комнату, возле которой
оттирали замерзлых.
Не успели мы пересказать и переслушать половину похождений, как вдруг
адъютанты засуетились, гарнизонные офицеры вытянулись, квартальные
оправились; дверь отворилась торжественно - и маленький князь Сергий
Михайлович Голицын взошел en grande tenue 21, лента через плечо; Цынский в
свитском мундире, даже аудитор Оранский надел какой-то светло-зеленый
статско-военный мундир для такой радости. Комендант, разумеется, не приехал.
Возвратившись, он не нашел ни больного, ни серебряных приборов, лежавших на
столе. Гааз позвал сторожа и спросил, не входил ли кто, кроме больного?
Сторож смекнул дело, бросился вон и через минуту возвратился с ложками и
пациентом, которого он остановил с помощию другого больничного солдата.
Мошенник бросился в ноги доктору и просил помилования. Гааз сконфузился.
(216)
- Сходи за квартальным, - сказал он одному из сторожей. - А ты позови
сейчас писаря.
Сторожа, довольные открытием, победой и вообще участием в деле,
бросились вон, а Гааз, пользуясь их отсутствием, сказал вору:
- Ты фальшивый человек, ты обманул меня и хотел обокрасть, бог тебя
рассудит... а теперь беги скорее в задние ворота, пока солдаты не
воротились... Да постой, может, у тебя нет ни гроша, - вот полтинник; но
старайся исправить свою душу - от бога не уйдешь, как от будочника!
Тут восстали на Гааза и домочадцы. Но неисправимый доктор толковал
свое:
- Воровство - большой порок; но я знаю полицию, я знаю, как они
истязают - будут допрашивать, будут сечь; подвергнуть ближнего розгам
гораздо больший порок; да и почем знать - может, мой поступок тронет его
душу!
Домочадцы качали головой и говорили: "Er hat einen Raptus" 19;
благотворительные, дамы говорили: "C'est un brave homme, mais се n'est pas
tout a fait en regie la" 20, и они указывали на лоб. А Гааз потирал руки и
делал свое.
...Едва Соколовский кончил свои анекдоты, как несколько других разом
начали свои; точно все мы возвратились после долгого путешествия, -
расспросам, шуткам, остротам не было конца.
Физически С пострадал больше других, он был худ и лишился части
волос. Узнав в Тамбовской губернии, в деревне у своей матери, что нас
схватили, он сам поехал в Москву, чтоб приезд жандармов не испугал мать,
простудился на дороге и приехал домой в горячке. Полиция его застала в
постели, вести в часть было невозможно. Его арестовали дома, поставили у
дверей спальной с внутренней стороны полицейского солдата и братом
милосердия посадили у постели больного квартального надзирателя; так что,
приходя в себя после бреда, он встречал слушающий взгляд одного или испитую
рожу другого.
В начале зимы его перевезли в Лефортовский гошпиталь; оказалось, что в
больнице не было ни одной пустой секретной арестантской комнаты; за такой
безделицей (217) останавливаться не стоило: нашелся какой-то отгороженный
угол без печи, - положили больного в эту южную веранду и поставили к нему
часового. Какова была температура зимой в каменном чулане, можно понять из
того, что часовой ночью до того изнемог от стужи, что пошел в коридор
погреться к печи, прося С не говорить об этом дежурному.
Тропическое помещение показалось самим властям гошпиталя, в такой
близости к полюсу, невозможным; С перевели в комнату, возле которой
оттирали замерзлых.
Не успели мы пересказать и переслушать половину похождений, как вдруг
адъютанты засуетились, гарнизонные офицеры вытянулись, квартальные
оправились; дверь отворилась торжественно - и маленький князь Сергий
Михайлович Голицын взошел en grande tenue 21, лента через плечо; Цынский в
свитском мундире, даже аудитор Оранский надел какой-то светло-зеленый
статско-военный мундир для такой радости. Комендант, разумеется, не приехал.