юмора.
Соколовский, автор "Мироздания", "Хевери" и других довольно хороших
стихотворений, имел от природы большой поэтический талант, но не довольно
дико самобытный, чтоб обойтись без развития, и не довольно образованный,
чтоб развиться. Милый гуляка, поэт в жизни, он вовсе не был политическим
человеком. Он был очень забавен, любезен, веселый товарищ в веселые минуты,
bon vivant 16, любивший покутить - как мы все... может, немного больше.
Попавшись невзначай с оргий в тюрьму, Соколовский превосходно себя вел,
он вырос в остроге. Аудитор комиссии, педант, пиетист, сыщик, похудевший,
поседевший в зависти, стяжании и ябедах, спросил Соколовского, не смея из
преданности к престолу и религии понимать грамматического смысла последних
двух стихов:
- К кому относятся дерзкие слова в конце песни?
- Будьте уверены, - сказал Соколовский, - что не к государю, и особенно
обращаю ваше внимание на эту облегчающую причину.
Аудитор пожал плечами, возвел глаза горе и, долго молча посмотрев на
Соколовского, понюхал табаку.
Соколовского схватили в Петербурге и, не сказавши, куда его повезут,
отправили в Москву. Подобные шутки полиция у нас делает часто и совершенно
бесполезно. Это ее поэзия. Нет на свете такого прозаического, такого
отвратительного занятия, которое бы не имело своей артистической
потребности, ненужной роскоши, украшений. Соколовского привезли прямо в
острог и посадили в какой-то темный чулан. Почему его посадили в острог,
когда нас содержали по казармам?
У него было с собой две-три рубашки и больше ничего. В Англии всякого
колодника, приводимого в тюрьму, тотчас по приходе сажают в ванну, у нас
берут предварительные меры против чистоты. (215)
Если б доктор Гааз не прислал Соколовскому связку своего белья, он
зарос бы в грязи.
Доктор Гааз был преоригинальный чудак. Память об этом юродивом и
поврежденном не должна заглохнуть в лебеде официальных некрологов,
описывающих добродетели первых двух классов, обнаруживающиеся не прежде
гниения тела.
Старый, худощавый, восковой старичок, в черном фраке, коротеньких
панталонах, в черных шелковых чулках и башмаках с пряжками, казался только
что вышедшим из какой-нибудь драмы XVIII столетия. В этом grand gala 17
похорон и свадьб и в приятном климате 59o северной широты Гааз ездил каждую
неделю в этап на Воробьевы горы, когда отправляли ссыльных. В качестве
доктора тюремных заведений он имел доступ к ним, он ездил их осматривать и
всегда привозил с собой корзину Всякой всячины, съестных припасов и разных
лакомств - грецких орехов, пряников, апельсинов и яблок для женщин. Это
возбуждало гнев и негодование благотворительных дам, боящихся благотворением
сделать удовольствие, боящихся больше благотворить, чем нужно, чтоб спасти
от голодной смерти и трескучих морозов.
Но Гааз был несговорчив и, кротко выслушивая упреки за "глупое
баловство преступниц", потирал себе руки и говорил: "Извольте видеть,
милостивый сударинь, кусок клеба, крош им всякой дает, а конфекту или
апфельзину долго они не увидят, этого им никто не дает, это я могу
консеквировать 18 из ваших слов; потому я и делаю им это удовольствие, что
оно долго не повторится".
Гааз жил в больнице. Приходит к нему перед обедом какой-то больной
посоветоваться. Гааз осмотрел его и пошел в кабинет что-то
Соколовский, автор "Мироздания", "Хевери" и других довольно хороших
стихотворений, имел от природы большой поэтический талант, но не довольно
дико самобытный, чтоб обойтись без развития, и не довольно образованный,
чтоб развиться. Милый гуляка, поэт в жизни, он вовсе не был политическим
человеком. Он был очень забавен, любезен, веселый товарищ в веселые минуты,
bon vivant 16, любивший покутить - как мы все... может, немного больше.
Попавшись невзначай с оргий в тюрьму, Соколовский превосходно себя вел,
он вырос в остроге. Аудитор комиссии, педант, пиетист, сыщик, похудевший,
поседевший в зависти, стяжании и ябедах, спросил Соколовского, не смея из
преданности к престолу и религии понимать грамматического смысла последних
двух стихов:
- К кому относятся дерзкие слова в конце песни?
- Будьте уверены, - сказал Соколовский, - что не к государю, и особенно
обращаю ваше внимание на эту облегчающую причину.
Аудитор пожал плечами, возвел глаза горе и, долго молча посмотрев на
Соколовского, понюхал табаку.
Соколовского схватили в Петербурге и, не сказавши, куда его повезут,
отправили в Москву. Подобные шутки полиция у нас делает часто и совершенно
бесполезно. Это ее поэзия. Нет на свете такого прозаического, такого
отвратительного занятия, которое бы не имело своей артистической
потребности, ненужной роскоши, украшений. Соколовского привезли прямо в
острог и посадили в какой-то темный чулан. Почему его посадили в острог,
когда нас содержали по казармам?
У него было с собой две-три рубашки и больше ничего. В Англии всякого
колодника, приводимого в тюрьму, тотчас по приходе сажают в ванну, у нас
берут предварительные меры против чистоты. (215)
Если б доктор Гааз не прислал Соколовскому связку своего белья, он
зарос бы в грязи.
Доктор Гааз был преоригинальный чудак. Память об этом юродивом и
поврежденном не должна заглохнуть в лебеде официальных некрологов,
описывающих добродетели первых двух классов, обнаруживающиеся не прежде
гниения тела.
Старый, худощавый, восковой старичок, в черном фраке, коротеньких
панталонах, в черных шелковых чулках и башмаках с пряжками, казался только
что вышедшим из какой-нибудь драмы XVIII столетия. В этом grand gala 17
похорон и свадьб и в приятном климате 59o северной широты Гааз ездил каждую
неделю в этап на Воробьевы горы, когда отправляли ссыльных. В качестве
доктора тюремных заведений он имел доступ к ним, он ездил их осматривать и
всегда привозил с собой корзину Всякой всячины, съестных припасов и разных
лакомств - грецких орехов, пряников, апельсинов и яблок для женщин. Это
возбуждало гнев и негодование благотворительных дам, боящихся благотворением
сделать удовольствие, боящихся больше благотворить, чем нужно, чтоб спасти
от голодной смерти и трескучих морозов.
Но Гааз был несговорчив и, кротко выслушивая упреки за "глупое
баловство преступниц", потирал себе руки и говорил: "Извольте видеть,
милостивый сударинь, кусок клеба, крош им всякой дает, а конфекту или
апфельзину долго они не увидят, этого им никто не дает, это я могу
консеквировать 18 из ваших слов; потому я и делаю им это удовольствие, что
оно долго не повторится".
Гааз жил в больнице. Приходит к нему перед обедом какой-то больной
посоветоваться. Гааз осмотрел его и пошел в кабинет что-то