между
собой: из дела о празднике, (209) за который следует полицейски наказать, и
из ареста людей, захваченных бог знает почему, которых вся видимая вина в
каких-то полувысказанных мнениях, за которые судить и трудно и смешно.
Мнение Стааля не понравилось Голицыну младшему. Спор их принял колкий
характер; старый воин вспыхнул от гнева, ударил своей саблей по полу и
сказал:
- Вместо того чтоб губить людей, вы бы лучше сделали представление о
закрытии всех школ и университетов, это предупредит других несчастных, - а
впрочем,; вы можете делать что хотите, но делать без меня, нога моя не будет
в комиссии.
С этими словами старик поспешно оставил залу,
В тот же день это было донесено государю.
Утром, когда комендант явился с рапортом, государь .спросил его, зачем
он не хочет ездить в комиссию? Стааль рассказал зачем.
- Что за вздор? - возразил император. - Ссориться с Голицыным, как не
стыдно! Я надеюсь, что ты по-прежнему будешь в комиссии.
- Государь, - ответил Стааль, - пощадите мои седые волосы, я дожил до
них без малейшего пятна. Мое усердие известно вашему величеству, кровь моя,
остаток дней принадлежат вам. Но тут дело идет о моей чести - моя совесть
восстает против того, что делается в комиссии.
Государь сморщился, Стааль откланялся и в комиссии не был ни разу с тех
пор.
Этот анекдот, которого верность не подлежит ни малейшему сомнению,
бросает большой свет на характер Николая. Как же ему не пришло в голову, что
если человек, которому он не отказывает в уважении, храбрый воин,
заслуженный старец, - так упирается и так умоляет пощадить его честь, то,
стало быть, дело не совсем чисто? Меньше нельзя было сделать, как
потребовать налицо Голицына и велеть Стаалю при нем объяснить дело. Он этого
не сделал, а велел нас строже содержать,
После него в комиссии остались одни враги подсудимых под
председательством простенького старичка,; князя С. М. Голицына, который
через девять месяцев так же мало знал дело, как девять месяцев прежде его
начала. Он хранил важно молчание, редко вступал в разговор и при окончании
допроса всякий раз спрашивала (210)
- Его мошно отпустить?
- Можно, - отвечал Голицын junior, и senior важно Говорил арестанту:
- Ступайте!
Первый допрос мой продолжался четыре часа.
Вопросы были двух родов. Одни имели целью раскрыть образ мыслей, "не
свойственных духу правительства, мнения революционные и проникнутые пагубным
учением Сен-Симона" - так выражался Голицын ijunior и аудитор Оранский.
Эти вопросы были легки, но не были вопросы. В захваченных бумагах и
письмах мнения были высказаны довольно просто; вопросы, собственно, могли
относиться к вещественному факту: писал ли человек, или нет такие строки.
Комиссия сочла нужным прибавлять к каждой выписанной фразе: "Как вы
объясняете следующее место вашего письма?"
Разумеется, объяснять было нечего, я писал уклончивые и пустые фразы в
ответ. В одном месте аудитор открыл фразу: "Все конституционные хартии ни к
чему не ведут, это контракты между господином и рабами; задача не в том,
чтоб рабам было лучше, но чтоб не было рабов". Когда мне пришлось объяснять
эту фразу, я заметил, что я не вижу никакой обязанности защищать
конституционное правительство и что, если б я его защищал, меня в этом
обвинили бы.
- На конституционную форму можно нападать с двух
собой: из дела о празднике, (209) за который следует полицейски наказать, и
из ареста людей, захваченных бог знает почему, которых вся видимая вина в
каких-то полувысказанных мнениях, за которые судить и трудно и смешно.
Мнение Стааля не понравилось Голицыну младшему. Спор их принял колкий
характер; старый воин вспыхнул от гнева, ударил своей саблей по полу и
сказал:
- Вместо того чтоб губить людей, вы бы лучше сделали представление о
закрытии всех школ и университетов, это предупредит других несчастных, - а
впрочем,; вы можете делать что хотите, но делать без меня, нога моя не будет
в комиссии.
С этими словами старик поспешно оставил залу,
В тот же день это было донесено государю.
Утром, когда комендант явился с рапортом, государь .спросил его, зачем
он не хочет ездить в комиссию? Стааль рассказал зачем.
- Что за вздор? - возразил император. - Ссориться с Голицыным, как не
стыдно! Я надеюсь, что ты по-прежнему будешь в комиссии.
- Государь, - ответил Стааль, - пощадите мои седые волосы, я дожил до
них без малейшего пятна. Мое усердие известно вашему величеству, кровь моя,
остаток дней принадлежат вам. Но тут дело идет о моей чести - моя совесть
восстает против того, что делается в комиссии.
Государь сморщился, Стааль откланялся и в комиссии не был ни разу с тех
пор.
Этот анекдот, которого верность не подлежит ни малейшему сомнению,
бросает большой свет на характер Николая. Как же ему не пришло в голову, что
если человек, которому он не отказывает в уважении, храбрый воин,
заслуженный старец, - так упирается и так умоляет пощадить его честь, то,
стало быть, дело не совсем чисто? Меньше нельзя было сделать, как
потребовать налицо Голицына и велеть Стаалю при нем объяснить дело. Он этого
не сделал, а велел нас строже содержать,
После него в комиссии остались одни враги подсудимых под
председательством простенького старичка,; князя С. М. Голицына, который
через девять месяцев так же мало знал дело, как девять месяцев прежде его
начала. Он хранил важно молчание, редко вступал в разговор и при окончании
допроса всякий раз спрашивала (210)
- Его мошно отпустить?
- Можно, - отвечал Голицын junior, и senior важно Говорил арестанту:
- Ступайте!
Первый допрос мой продолжался четыре часа.
Вопросы были двух родов. Одни имели целью раскрыть образ мыслей, "не
свойственных духу правительства, мнения революционные и проникнутые пагубным
учением Сен-Симона" - так выражался Голицын ijunior и аудитор Оранский.
Эти вопросы были легки, но не были вопросы. В захваченных бумагах и
письмах мнения были высказаны довольно просто; вопросы, собственно, могли
относиться к вещественному факту: писал ли человек, или нет такие строки.
Комиссия сочла нужным прибавлять к каждой выписанной фразе: "Как вы
объясняете следующее место вашего письма?"
Разумеется, объяснять было нечего, я писал уклончивые и пустые фразы в
ответ. В одном месте аудитор открыл фразу: "Все конституционные хартии ни к
чему не ведут, это контракты между господином и рабами; задача не в том,
чтоб рабам было лучше, но чтоб не было рабов". Когда мне пришлось объяснять
эту фразу, я заметил, что я не вижу никакой обязанности защищать
конституционное правительство и что, если б я его защищал, меня в этом
обвинили бы.
- На конституционную форму можно нападать с двух