казармах, спрягая итальянские глаголы и
почитывая кой-какие книжонки. Сначала содержание было довольно строго, в
девять часов вечера при последнем звуке вестовой трубы солдат входил в
комнату, тушил свечу и запирал дверь на замок. С десяти вечера до восьми
следующего дня приходилось сидеть в потемках. Я никогда не спал много, в
тюрьме без всякого движения мне за глаза было достаточно четырех часов сна -
каково же наказание не иметь свечи? К тому же часовые с двух сторон коридора
кричали каждые четверть часа протяжно и громко: "Слу-у-шай!"
Через несколько недель полковник Семенов (брат знаменитой актрисы,
впоследствии княгини Гагариной) позволил оставлять свечу, запретив, чтоб
чем-нибудь завешивали окно, которое было ниже двора, так что часовой мог
видеть все, что делается у арестанта, и не велел в коридоре кричать
"слушай".
Потом комендант разрешил нам иметь чернильницу и гулять по двору.
Бумага давалась счетом на том условии, чтоб все листы были целы. Гулять было
дозволено раз в сутки на дворе, окруженном оградой и цепью часовых, в
сопровождении солдата и дежурного офицера.
Жизнь шла однообразно, тихо, военная аккуратность придавала ей какую-то
механическую правильность вроде цезуры в стихах. Утром я варил с помощью
жандарма в печке кофей; часов в десять являлся дежурный офицер, внося с
собой несколько кубических футов мороза, гремя саблей, в перчатках, с
огромными обшлагами, в каске и шинели; в час жандарм приносил грязную
салфетку и чашку супа, которую он держал всегда за края, так что два большие
пальца были приметно чище остальных. Кормили нас сносно, но при -этом не
следует забывать, что за корм брали по два рубля ассигнациями в день, что в
продолжении девятимесячного заключения составило довольно значительную сумму
для неимущих. Отец одного арестанта просто сказал, что у него денег нет; ему
хладнокровно ответили, что у него из жалованья вычтут. Если б он не получал
жалованья, весьма вероятно, что его посадили бы в тюрьму. (203)
В дополнение должно заметить, что в казармы присылалось для нашего
прокормления полковнику Семенову один рубль пятьдесят копеек из
ордонансгауза. Из этого было вышел шум, но пользовавшиеся этим
плац-адъютанты задарили жандармский дивизион ложами на первые представления
и бенефисы, тем дело и кончилось.
После вечерней зари наступала совершенная тишина, вовсе не прерываемая
шагами солдата, хрустевшими по снегу перед самым окном, ни дальними окликами
часовых. Обыкновенно я читал до часу и потом тушил свечу. Сон переносил на
волю, иной раз впросоньях казалось: фу, какие тяжелые грезы приснились -
тюрьма, жандармы, и радуешься, что все это сон, а тут вдруг прогремит сабля
по коридору, или дежурный офицер отворит дверь, сопровождаемый солдатом с
фонарем, или часовой прокричит нечеловечески "кто идет?", или труба под
самым окном резкой "зарей" раздерет утренний воздух...
В скучные минуты, когда не хотелось читать, я толковал с жандармами,
караулившими меня, особенно с стариком, лечившим меня от угара. Полковник в
знак милости отряжает старых солдат, избавляя их от строю, на спокойную
должность беречь запертого человека, над ними назначается ефрейтор - шпион и
плут. Пять-шесть жандармов делали всю службу.
Старик, о котором идет речь, был существо простое, доброе и преданное
за всякую ласку, которых, вер
почитывая кой-какие книжонки. Сначала содержание было довольно строго, в
девять часов вечера при последнем звуке вестовой трубы солдат входил в
комнату, тушил свечу и запирал дверь на замок. С десяти вечера до восьми
следующего дня приходилось сидеть в потемках. Я никогда не спал много, в
тюрьме без всякого движения мне за глаза было достаточно четырех часов сна -
каково же наказание не иметь свечи? К тому же часовые с двух сторон коридора
кричали каждые четверть часа протяжно и громко: "Слу-у-шай!"
Через несколько недель полковник Семенов (брат знаменитой актрисы,
впоследствии княгини Гагариной) позволил оставлять свечу, запретив, чтоб
чем-нибудь завешивали окно, которое было ниже двора, так что часовой мог
видеть все, что делается у арестанта, и не велел в коридоре кричать
"слушай".
Потом комендант разрешил нам иметь чернильницу и гулять по двору.
Бумага давалась счетом на том условии, чтоб все листы были целы. Гулять было
дозволено раз в сутки на дворе, окруженном оградой и цепью часовых, в
сопровождении солдата и дежурного офицера.
Жизнь шла однообразно, тихо, военная аккуратность придавала ей какую-то
механическую правильность вроде цезуры в стихах. Утром я варил с помощью
жандарма в печке кофей; часов в десять являлся дежурный офицер, внося с
собой несколько кубических футов мороза, гремя саблей, в перчатках, с
огромными обшлагами, в каске и шинели; в час жандарм приносил грязную
салфетку и чашку супа, которую он держал всегда за края, так что два большие
пальца были приметно чище остальных. Кормили нас сносно, но при -этом не
следует забывать, что за корм брали по два рубля ассигнациями в день, что в
продолжении девятимесячного заключения составило довольно значительную сумму
для неимущих. Отец одного арестанта просто сказал, что у него денег нет; ему
хладнокровно ответили, что у него из жалованья вычтут. Если б он не получал
жалованья, весьма вероятно, что его посадили бы в тюрьму. (203)
В дополнение должно заметить, что в казармы присылалось для нашего
прокормления полковнику Семенову один рубль пятьдесят копеек из
ордонансгауза. Из этого было вышел шум, но пользовавшиеся этим
плац-адъютанты задарили жандармский дивизион ложами на первые представления
и бенефисы, тем дело и кончилось.
После вечерней зари наступала совершенная тишина, вовсе не прерываемая
шагами солдата, хрустевшими по снегу перед самым окном, ни дальними окликами
часовых. Обыкновенно я читал до часу и потом тушил свечу. Сон переносил на
волю, иной раз впросоньях казалось: фу, какие тяжелые грезы приснились -
тюрьма, жандармы, и радуешься, что все это сон, а тут вдруг прогремит сабля
по коридору, или дежурный офицер отворит дверь, сопровождаемый солдатом с
фонарем, или часовой прокричит нечеловечески "кто идет?", или труба под
самым окном резкой "зарей" раздерет утренний воздух...
В скучные минуты, когда не хотелось читать, я толковал с жандармами,
караулившими меня, особенно с стариком, лечившим меня от угара. Полковник в
знак милости отряжает старых солдат, избавляя их от строю, на спокойную
должность беречь запертого человека, над ними назначается ефрейтор - шпион и
плут. Пять-шесть жандармов делали всю службу.
Старик, о котором идет речь, был существо простое, доброе и преданное
за всякую ласку, которых, вер