ознаградить двух невинно наказанных кнутом, приказал им выдать по двести
рублей за удар и снабдить особым паспортом, свидетельствующим их невинность,
несмотря на клеймо. Это был зажигательг говоривший к народу, и один из его
товарищей.
История о зажигательствах в Москве в 1834 году, отозвавшаяся лет через
десять в разных провинциях, остается загадкой. Что поджоги были, в этом нет
сомнения; вообще огонь, "красный петух" - очень национальное средство мести
у нас. Беспрестанно слышишь о поджоге барской усадьбы, овина, амбара. Но что
за причина была пожаров именно в 1834 в Москве, этого никто не знает, всего
меньше члены комиссии.
Перед 22 августа, днем коронации, какие-то шалуны подкинули в разных
местах письма, в которых сообщали жителям, чтоб они не заботились об
иллюминации, что освещение будет.
Переполошилось трусливое московское начальство, С утра частный дом был
наполнен солдатами, эскадрон (199) уланов стоял на дворе. Вечером патрули
верхом и пешие беспрестанно объезжали улицы. В экзерциргаузе была
приготовлена артиллерия. Полицмейстеры скакали взад и вперед с казаками и
жандармами, сам князь Голицын с адъютантами проехал верхом по городу. Этот
военный вид скромной Москвы был странен и действовал на нервы. Я до поздней
ночи лежал на окне под своей каланчой и смотрел на двор... Спешившиеся уланы
сидели кучками около лошадей, другие садились на коней; офицеры расхаживали,
с пренебрежением глядя на полицейских; плац-адъютанты приезжали с
озабоченным видом, с желтым воротником и, ничего не сделавши, - уезжали.
Пожаров не было.
Вслед за тем явился сам государь в Москву. Он был недоволен следствием
над нами, которое только началось, был недоволен, что нас оставили в руках
явной полиции, был недоволен, что не нашли зажигателей, словом, был
недоволен всем и всеми.
Мы вскоре почувствовали высочайшую близость.
ГЛАВА XI
Крутицкие казармы. - Жандармские повествования. - Офицеры.
Дня через три после приезда государя, поздно вечером- все эти вещи
делаются в темноте, чтоб не беспокоить публику, - пришел ко мне полицейский
офицер с приказом собрать вещи и отправляться с ним.
- Куда? - спросил я.
- Вы увидите, - отвечал умно и учтиво полицейский. После этого,
разумеется, я не продолжал разговора, собрал вещи и пошел.
Ехали мы, ехали часа полтора, наконец проехали Симонов монастырь и
остановились у тяжелых каменных ворот, перед которыми ходили два жандарма с
карабинами. Это был Крутицкий монастырь, превращенный в жандармские казармы.
Меня привели в небольшую канцелярию. Писаря, адъютанты, офицеры - все
было голубое. Дежурный офицер, в каске и полной форме, просил меня
подо(200)ждать и даже предложил закурить трубку, которую я держал в руках.
После этого он принялся писать расписку в получении арестанта; отдав ее
квартальному, он ушел и воротился с другим офицером.
- Комната ваша готова, - сказал мне последний,- пойдемте.
Жандарм светил нам, мы сошли с лестницы, прошли несколько шагов двором,
взошли небольшой дверью в длинный коридор, освещенный одним фонарем; по
обеим сторонам были небольшие двери, одну из них отворил дежурный офицер;
дверь вела в крошечную кордегардию, за которой была небольшая комнатка,
сырая, холодная и с запахом подвала. Офицер с аксельбантом, который привел
меня, обратился ко мне на французском языке, говоря, что о
рублей за удар и снабдить особым паспортом, свидетельствующим их невинность,
несмотря на клеймо. Это был зажигательг говоривший к народу, и один из его
товарищей.
История о зажигательствах в Москве в 1834 году, отозвавшаяся лет через
десять в разных провинциях, остается загадкой. Что поджоги были, в этом нет
сомнения; вообще огонь, "красный петух" - очень национальное средство мести
у нас. Беспрестанно слышишь о поджоге барской усадьбы, овина, амбара. Но что
за причина была пожаров именно в 1834 в Москве, этого никто не знает, всего
меньше члены комиссии.
Перед 22 августа, днем коронации, какие-то шалуны подкинули в разных
местах письма, в которых сообщали жителям, чтоб они не заботились об
иллюминации, что освещение будет.
Переполошилось трусливое московское начальство, С утра частный дом был
наполнен солдатами, эскадрон (199) уланов стоял на дворе. Вечером патрули
верхом и пешие беспрестанно объезжали улицы. В экзерциргаузе была
приготовлена артиллерия. Полицмейстеры скакали взад и вперед с казаками и
жандармами, сам князь Голицын с адъютантами проехал верхом по городу. Этот
военный вид скромной Москвы был странен и действовал на нервы. Я до поздней
ночи лежал на окне под своей каланчой и смотрел на двор... Спешившиеся уланы
сидели кучками около лошадей, другие садились на коней; офицеры расхаживали,
с пренебрежением глядя на полицейских; плац-адъютанты приезжали с
озабоченным видом, с желтым воротником и, ничего не сделавши, - уезжали.
Пожаров не было.
Вслед за тем явился сам государь в Москву. Он был недоволен следствием
над нами, которое только началось, был недоволен, что нас оставили в руках
явной полиции, был недоволен, что не нашли зажигателей, словом, был
недоволен всем и всеми.
Мы вскоре почувствовали высочайшую близость.
ГЛАВА XI
Крутицкие казармы. - Жандармские повествования. - Офицеры.
Дня через три после приезда государя, поздно вечером- все эти вещи
делаются в темноте, чтоб не беспокоить публику, - пришел ко мне полицейский
офицер с приказом собрать вещи и отправляться с ним.
- Куда? - спросил я.
- Вы увидите, - отвечал умно и учтиво полицейский. После этого,
разумеется, я не продолжал разговора, собрал вещи и пошел.
Ехали мы, ехали часа полтора, наконец проехали Симонов монастырь и
остановились у тяжелых каменных ворот, перед которыми ходили два жандарма с
карабинами. Это был Крутицкий монастырь, превращенный в жандармские казармы.
Меня привели в небольшую канцелярию. Писаря, адъютанты, офицеры - все
было голубое. Дежурный офицер, в каске и полной форме, просил меня
подо(200)ждать и даже предложил закурить трубку, которую я держал в руках.
После этого он принялся писать расписку в получении арестанта; отдав ее
квартальному, он ушел и воротился с другим офицером.
- Комната ваша готова, - сказал мне последний,- пойдемте.
Жандарм светил нам, мы сошли с лестницы, прошли несколько шагов двором,
взошли небольшой дверью в длинный коридор, освещенный одним фонарем; по
обеим сторонам были небольшие двери, одну из них отворил дежурный офицер;
дверь вела в крошечную кордегардию, за которой была небольшая комнатка,
сырая, холодная и с запахом подвала. Офицер с аксельбантом, который привел
меня, обратился ко мне на французском языке, говоря, что о