было, - согнувшись в три погибели, и пел песню:
Вышли девки на лужок,
Где муравка и цветок.
По мере того как он пьянел, он иначе произносил слово цветок: "тветок",
"кветок", "хветок", дойдя до "хветок", он засыпал. Каково здоровье человека,
с лишком шестидесяти лет, два раза раненного и который выносил такие
завтраки?
Прежде нежели я оставлю эти казарменно-фламандские картины а lа
Вуверман - Калло и эти тюремные сплетни, похожие на воспоминания всех в
неволе заключенных,- скажу еще несколько слов об офицерах.
Большая часть между ними были довольно добрые люди, вовсе не шпионы, а
люди, случайно занесенные в жандармский дивизион. Молодые дворяне, мало или
ничему не учившиеся, без состояния, не зная, куда преклонить главы, они были
жандармами потому, что не нашли; другого дела. Должность свою они исполняли
со всею военной точностью, но я не замечал тени усердия- исключая, впрочем,
адъютанта, - но зато он и был адъютантом.
Когда офицеры ознакомились со мной, они делали все маленькие льготы и
облегчения, которые от них зависели, жаловаться на них было бы грешно.
Один молодой офицер рассказывал мне, что в 1831 году он был
командирован отыскать и захватить одного польского помещика, скрывавшегося в
соседстве своего имения. Его обвиняли в сношениях с эмиссарами, Офицер
отправился, по собранным сведениям он узнал местое где укрывался помещиц
явился туда с командой, (206) оцепил дом и взошел в него с двумя жандармами.
Дом был пустой - походили они по комнатам, пошныряли, нигде никого, а между
прочим, некоторые безделицы явно показывали, что в доме недавно были жильцы,
Оставя жандармов внизу, молодой человек второй раз пошел на чердак;
осматривая внимательно, он увидел небольшую дверь, которая вела к чулану или
к какой-нибудь каморке; дверь была заперта изнутри, он толкнул ее ногой, она
отворилась - и высокая женщина, красивая собой, стояла перед ней; она молча
указывала ему на мужчину, державшего в своих руках девочку лет двенадцати,
почти без памяти. Это был он и его семья. Офицер смутился. Высокая женщина
заметила это и спросила его:
- И вы будете иметь жестокость погубить их?
Офицер извинялся, говоря обычные пошлости о беспрекословном
повиновении, о долге - и, наконец, в отчаянии, видя, что его слова нисколько
не действуют, кончил свою речь вопросом:
- Что же мне делать?
Женщина гордо посмотрела на него и сказала, укаазывая рукой на дверь:
- Идти вниз и сказать, что здесь никого нет.
- Ей-богу, не знаю, - говорил офицер, - как это случилось и что со мной
было, но я сошел с чердака и велел унтеру собрать команду. Через два часа мы
его усердно искали в другом поместье, пока он пробирался за границу. Ну,
женщина! Признаюсь!
...Ничего в мире не может быть ограниченнее и бесчеловечнее, как
оптовые осуждения целых сословий - по надписи, по нравственному каталогу, по
главному характеру цеха. Названия страшная вещь. Ж.-П. Рихтер говорит с
чрезвычайной верностью: если дитя солжет, испугайте его дурным действием,
скажите, что он солгал, но не говорите, что он лгун. Вы разрушаете его
нравственное доверие к себе, определяя его как лгуна, "Это - убийца", -
говорят нам, и нам тотчас кажется спрятанный кинжал, зверское выражение,
черные замыслы, точно будто убивать постоянное занятие, ремесло человека,
которому случилось раз в жизни кого-нибудь убит
Вышли девки на лужок,
Где муравка и цветок.
По мере того как он пьянел, он иначе произносил слово цветок: "тветок",
"кветок", "хветок", дойдя до "хветок", он засыпал. Каково здоровье человека,
с лишком шестидесяти лет, два раза раненного и который выносил такие
завтраки?
Прежде нежели я оставлю эти казарменно-фламандские картины а lа
Вуверман - Калло и эти тюремные сплетни, похожие на воспоминания всех в
неволе заключенных,- скажу еще несколько слов об офицерах.
Большая часть между ними были довольно добрые люди, вовсе не шпионы, а
люди, случайно занесенные в жандармский дивизион. Молодые дворяне, мало или
ничему не учившиеся, без состояния, не зная, куда преклонить главы, они были
жандармами потому, что не нашли; другого дела. Должность свою они исполняли
со всею военной точностью, но я не замечал тени усердия- исключая, впрочем,
адъютанта, - но зато он и был адъютантом.
Когда офицеры ознакомились со мной, они делали все маленькие льготы и
облегчения, которые от них зависели, жаловаться на них было бы грешно.
Один молодой офицер рассказывал мне, что в 1831 году он был
командирован отыскать и захватить одного польского помещика, скрывавшегося в
соседстве своего имения. Его обвиняли в сношениях с эмиссарами, Офицер
отправился, по собранным сведениям он узнал местое где укрывался помещиц
явился туда с командой, (206) оцепил дом и взошел в него с двумя жандармами.
Дом был пустой - походили они по комнатам, пошныряли, нигде никого, а между
прочим, некоторые безделицы явно показывали, что в доме недавно были жильцы,
Оставя жандармов внизу, молодой человек второй раз пошел на чердак;
осматривая внимательно, он увидел небольшую дверь, которая вела к чулану или
к какой-нибудь каморке; дверь была заперта изнутри, он толкнул ее ногой, она
отворилась - и высокая женщина, красивая собой, стояла перед ней; она молча
указывала ему на мужчину, державшего в своих руках девочку лет двенадцати,
почти без памяти. Это был он и его семья. Офицер смутился. Высокая женщина
заметила это и спросила его:
- И вы будете иметь жестокость погубить их?
Офицер извинялся, говоря обычные пошлости о беспрекословном
повиновении, о долге - и, наконец, в отчаянии, видя, что его слова нисколько
не действуют, кончил свою речь вопросом:
- Что же мне делать?
Женщина гордо посмотрела на него и сказала, укаазывая рукой на дверь:
- Идти вниз и сказать, что здесь никого нет.
- Ей-богу, не знаю, - говорил офицер, - как это случилось и что со мной
было, но я сошел с чердака и велел унтеру собрать команду. Через два часа мы
его усердно искали в другом поместье, пока он пробирался за границу. Ну,
женщина! Признаюсь!
...Ничего в мире не может быть ограниченнее и бесчеловечнее, как
оптовые осуждения целых сословий - по надписи, по нравственному каталогу, по
главному характеру цеха. Названия страшная вещь. Ж.-П. Рихтер говорит с
чрезвычайной верностью: если дитя солжет, испугайте его дурным действием,
скажите, что он солгал, но не говорите, что он лгун. Вы разрушаете его
нравственное доверие к себе, определяя его как лгуна, "Это - убийца", -
говорят нам, и нам тотчас кажется спрятанный кинжал, зверское выражение,
черные замыслы, точно будто убивать постоянное занятие, ремесло человека,
которому случилось раз в жизни кого-нибудь убит