н desole d'etre
dans la песез-site 9 шарить в моих карманах, но что военная служба,
обязанность, повиновение... После этого красноречивого вступления он очень
просто обернулся к жандарму и указал на меня глазом. Жандарм в ту же минуту
запустил невероятно- большую и шершавую руку в мой карман. Я заметил
учтивому офицеру, что это вовсе не нужно, что я сам, пожалуй, выворочу все
карманы, без таких насильственных мер. К тому же, что могло быть у меня
после полуторамесячного заключения?
- Знаем мы, - сказал, неподражаемо самодовольно улыбаясь, офицер с
аксельбантом, - знаем мы порядки частных домов.
Дежурный офицер тоже колко улыбнулся, однако жандарму сказали, чтоб он
только смотрел; я вынул все, что было.
- Высыпьте на стол ваш табак, - сказал офицер desole 10.
У меня в кисете был перочинный ножик и карандаш, завернутые в бумажке;
я с самого начала думал об них и, говоря с офицером, играл с кисетом до тех
пор, пока ножик мне попал в руку, я держал его сквозь материю и смело
высыпал табак на стол, жандарм снова его всыпал. Ножик и карандаш были
спасены - вот жандарму с аксельбантом урок за его гордое пренебрежение к
явной полиции. (201)
Это происшествие расположило меня чрезвычайно хорошо, я весело стал
рассматривать мои новые владения.
В монашеских кельях, построенных за триста лет и ушедших в землю,
устроили несколько светских келий для политических арестантов.
В моей комнате стояла кровать без тюфяка, маленький столик, на нем
кружка с водой, возле стул, в большом медном шандале горела тонкая сальная
свеча. Сырость и холод проникали до костей; офицер велел затопить печь,
потом все ушли. Солдат обещал принесть сена; пока, подложив шинель под
голову, я лег на голую кровать и закурил трубку.
Через минуту я заметил, что потолок был покрыт прусскими тараканами.
Они давно не видали свечи и бежали со всех сторон к освещенному месту,
толкались, суетились, падали на стол и бегали потом опрометью взад и вперед
по краю стола.
Я не любил тараканов, как вообще всяких незваных гостей; соседи мои
показались- мне страшно гадки, но делать было нечего, - не начать же было
жаловаться на тараканов,--и нервы покорились. Впрочем, дня через три все
прусаки перебрались за загородку к солдату, у которого было теплее; иногда
только забежит, бывало, один, другой таракан, поводит усами и тотчас назад
греться.
Сколько я ни просил жандарма, он печку все-таки закрыл. Мне становилось
не по себе, в голове кружилось, я хотел встать и постучать солдату;
действительно встал, но этим и оканчивается все, что я помню...
...Когда я пришел в себя, я лежал на полу, голову ломило страшно.
Высокий, седой жандарм стоял, сложа руки, и смотрел на меня бессмысленно
внимательно, в том роде, как в известных бронзовых статуэтках собака смотрит
на черепаху.
- Славно угорели, ваше благородие, -сказал он, видя, что я очнулся. - Я
вам хренку принес с солью и с квасом; я уж вам давал нюхать, теперь выпейте,
Я выпил, он поднял меня и положил на постель; мне было очень дурно,
окно было с двойной рамой и без форточки; солдат ходил в канцелярию просить
разрешения выйти на двор; дежурный офицер велел сказать, что ни полковника,
ни адъютанта нет налицо, а что он на (202) свою ответственность взять не
может. Пришлось оставаться в угарной комнате.
Обжился я и в Крутицких
dans la песез-site 9 шарить в моих карманах, но что военная служба,
обязанность, повиновение... После этого красноречивого вступления он очень
просто обернулся к жандарму и указал на меня глазом. Жандарм в ту же минуту
запустил невероятно- большую и шершавую руку в мой карман. Я заметил
учтивому офицеру, что это вовсе не нужно, что я сам, пожалуй, выворочу все
карманы, без таких насильственных мер. К тому же, что могло быть у меня
после полуторамесячного заключения?
- Знаем мы, - сказал, неподражаемо самодовольно улыбаясь, офицер с
аксельбантом, - знаем мы порядки частных домов.
Дежурный офицер тоже колко улыбнулся, однако жандарму сказали, чтоб он
только смотрел; я вынул все, что было.
- Высыпьте на стол ваш табак, - сказал офицер desole 10.
У меня в кисете был перочинный ножик и карандаш, завернутые в бумажке;
я с самого начала думал об них и, говоря с офицером, играл с кисетом до тех
пор, пока ножик мне попал в руку, я держал его сквозь материю и смело
высыпал табак на стол, жандарм снова его всыпал. Ножик и карандаш были
спасены - вот жандарму с аксельбантом урок за его гордое пренебрежение к
явной полиции. (201)
Это происшествие расположило меня чрезвычайно хорошо, я весело стал
рассматривать мои новые владения.
В монашеских кельях, построенных за триста лет и ушедших в землю,
устроили несколько светских келий для политических арестантов.
В моей комнате стояла кровать без тюфяка, маленький столик, на нем
кружка с водой, возле стул, в большом медном шандале горела тонкая сальная
свеча. Сырость и холод проникали до костей; офицер велел затопить печь,
потом все ушли. Солдат обещал принесть сена; пока, подложив шинель под
голову, я лег на голую кровать и закурил трубку.
Через минуту я заметил, что потолок был покрыт прусскими тараканами.
Они давно не видали свечи и бежали со всех сторон к освещенному месту,
толкались, суетились, падали на стол и бегали потом опрометью взад и вперед
по краю стола.
Я не любил тараканов, как вообще всяких незваных гостей; соседи мои
показались- мне страшно гадки, но делать было нечего, - не начать же было
жаловаться на тараканов,--и нервы покорились. Впрочем, дня через три все
прусаки перебрались за загородку к солдату, у которого было теплее; иногда
только забежит, бывало, один, другой таракан, поводит усами и тотчас назад
греться.
Сколько я ни просил жандарма, он печку все-таки закрыл. Мне становилось
не по себе, в голове кружилось, я хотел встать и постучать солдату;
действительно встал, но этим и оканчивается все, что я помню...
...Когда я пришел в себя, я лежал на полу, голову ломило страшно.
Высокий, седой жандарм стоял, сложа руки, и смотрел на меня бессмысленно
внимательно, в том роде, как в известных бронзовых статуэтках собака смотрит
на черепаху.
- Славно угорели, ваше благородие, -сказал он, видя, что я очнулся. - Я
вам хренку принес с солью и с квасом; я уж вам давал нюхать, теперь выпейте,
Я выпил, он поднял меня и положил на постель; мне было очень дурно,
окно было с двойной рамой и без форточки; солдат ходил в канцелярию просить
разрешения выйти на двор; дежурный офицер велел сказать, что ни полковника,
ни адъютанта нет налицо, а что он на (202) свою ответственность взять не
может. Пришлось оставаться в угарной комнате.
Обжился я и в Крутицких