лицо,
шептала: "Христос с тобой, усни спокойно; а завтра..." Осужденный ни одного
раза не мог дослушать, что обещала ему мать "завтра". Это роковое слово
будило его, и он, стоная, повторял: "Ох, куда деться?.. куда деваться?" - и
забывался снова, и снова мать выходила к нему из черной стены каземата.
Есть что-то непостижимое в этой, так сказать, физиологии безвозвратного
отчаяния.
В интересной, но надоедающей книжке "Последние дни самоубийц" есть
рассказ про одну девушку, которая, решившись отравиться с отчаяния от измены
покинувшего ее любовника, поднесла уже к губам чашку с ядом, как вдруг
вспомнила, что, грустя и тоскуя, она уже более десяти ночей не ложилась в
постель. В это мгновение она почувствовала, что ей страшно хочется спать.
Она тщательно спрятала чашку с ядом, легла, выспалась и, встав наутро, с
свежею головою записала все это в свой дневник и затем отравилась.
Трудно было предсказать, что разбудит теперь Истомина из того забытья,
в которое впал он. Из всей окружающей его действительности он только сознает
одно, что он едет; но кто он такой, и куда, и зачем он едет - это ему
совершенно непонятно. Что это за местность, какой это день и какая пора дня?
- тоже не уясняется. Но вот наконец-то... теперь все это ясно: это летние
сумерки в степях за Окою. Две косматые лошадки, меньше похожие на лошадей,
чем на вылинявших медвежаток, частят некованными ногами по мягкой грунтовой
дорожке. Мужичок, с желтой мычкой на подбородке и в разноцветном зипунишке,
сидит и трясется на грядке, на которой бы воробью сидеть впору. Ему скучно.
И вот он метится, метится во что-то волжанковым кнутовищем. Увидев такие
прицелы, из-под рогожной кибитки, покрытой седою дорожною пылью, на
четвереньках выползает черненький мальчик; он тихо, затаив дыхание,
подвигается к переднему вязку телеги. Волжанковая палочка все надходит над
свою цель: эта цель - зеленоголовый слепень, - он блаженствует, сидя у
перекрестных ремней шлеи, и вниз от этого места по шерсти лохматой лошадки
сочатся кровавые капли. Но щелкнула волжанка, слепень кувырнулся и в то же
мгновенье упал, покатясь, под телегу. Ребенок выкрикнул от радости, обнял
ручонкой загорелую шею соседа-охотника и поцеловал его в его желтую мычку.
Засмеялся мужик, и еще кто-то назади засмеялся в кибитке. Смех это или
не смех? Что-то как будто не смех или смех вместе с кашлем.
У, да как же хорошо-то кругом, - то есть что ж тут, по правде говоря, и
хорошего-то? Ничего очень хорошего, да так легко, и ото всего, от чего вы
хотите, веет этой тихою радостью русской картины. Вон на пыльной дороге ряды
перекрестных колей от тележных колес; по высокому рубежу куда-то спешит
голубок и, беспрестанно путаясь ножками в травке, идет поневоле развалистым
шагом: он тащит в клюве ветку и высоко закидывает головку, чтоб перекинуть
свою ношу через высокие стебли; на вспаханном поле свищет овражек и,
свистнув, тотчас же нырнет, а потом опять выскочит, сядет и утирается
бархатной лапкой. Солнце садится за лесом, луга закрываются на ночь фатой из
тумана; зеленые сосны чернеют, а там где-нибудь замелькают кресты, и встает
за горой городочек, покрытый соломой, - вот ты и вся здесь, родная картинка,
а тепло на душе каждый раз, когда про тебя вспомянется. Полно и крепко
забилось в мятежной груди Истомина его русское сердце. Еще чутче становится
он к
шептала: "Христос с тобой, усни спокойно; а завтра..." Осужденный ни одного
раза не мог дослушать, что обещала ему мать "завтра". Это роковое слово
будило его, и он, стоная, повторял: "Ох, куда деться?.. куда деваться?" - и
забывался снова, и снова мать выходила к нему из черной стены каземата.
Есть что-то непостижимое в этой, так сказать, физиологии безвозвратного
отчаяния.
В интересной, но надоедающей книжке "Последние дни самоубийц" есть
рассказ про одну девушку, которая, решившись отравиться с отчаяния от измены
покинувшего ее любовника, поднесла уже к губам чашку с ядом, как вдруг
вспомнила, что, грустя и тоскуя, она уже более десяти ночей не ложилась в
постель. В это мгновение она почувствовала, что ей страшно хочется спать.
Она тщательно спрятала чашку с ядом, легла, выспалась и, встав наутро, с
свежею головою записала все это в свой дневник и затем отравилась.
Трудно было предсказать, что разбудит теперь Истомина из того забытья,
в которое впал он. Из всей окружающей его действительности он только сознает
одно, что он едет; но кто он такой, и куда, и зачем он едет - это ему
совершенно непонятно. Что это за местность, какой это день и какая пора дня?
- тоже не уясняется. Но вот наконец-то... теперь все это ясно: это летние
сумерки в степях за Окою. Две косматые лошадки, меньше похожие на лошадей,
чем на вылинявших медвежаток, частят некованными ногами по мягкой грунтовой
дорожке. Мужичок, с желтой мычкой на подбородке и в разноцветном зипунишке,
сидит и трясется на грядке, на которой бы воробью сидеть впору. Ему скучно.
И вот он метится, метится во что-то волжанковым кнутовищем. Увидев такие
прицелы, из-под рогожной кибитки, покрытой седою дорожною пылью, на
четвереньках выползает черненький мальчик; он тихо, затаив дыхание,
подвигается к переднему вязку телеги. Волжанковая палочка все надходит над
свою цель: эта цель - зеленоголовый слепень, - он блаженствует, сидя у
перекрестных ремней шлеи, и вниз от этого места по шерсти лохматой лошадки
сочатся кровавые капли. Но щелкнула волжанка, слепень кувырнулся и в то же
мгновенье упал, покатясь, под телегу. Ребенок выкрикнул от радости, обнял
ручонкой загорелую шею соседа-охотника и поцеловал его в его желтую мычку.
Засмеялся мужик, и еще кто-то назади засмеялся в кибитке. Смех это или
не смех? Что-то как будто не смех или смех вместе с кашлем.
У, да как же хорошо-то кругом, - то есть что ж тут, по правде говоря, и
хорошего-то? Ничего очень хорошего, да так легко, и ото всего, от чего вы
хотите, веет этой тихою радостью русской картины. Вон на пыльной дороге ряды
перекрестных колей от тележных колес; по высокому рубежу куда-то спешит
голубок и, беспрестанно путаясь ножками в травке, идет поневоле развалистым
шагом: он тащит в клюве ветку и высоко закидывает головку, чтоб перекинуть
свою ношу через высокие стебли; на вспаханном поле свищет овражек и,
свистнув, тотчас же нырнет, а потом опять выскочит, сядет и утирается
бархатной лапкой. Солнце садится за лесом, луга закрываются на ночь фатой из
тумана; зеленые сосны чернеют, а там где-нибудь замелькают кресты, и встает
за горой городочек, покрытый соломой, - вот ты и вся здесь, родная картинка,
а тепло на душе каждый раз, когда про тебя вспомянется. Полно и крепко
забилось в мятежной груди Истомина его русское сердце. Еще чутче становится
он к