й на груди.
На берегу стояли Бер и рядом с ним Истомин.
- Завидую, и в первый раз завидую в жизни, Мария, - заговорил, глядя на
жену, Бер. - Перед тобою раскроется широкий океан чудес, и как ласточка
глотает на лету муху, проглотит он твою кручину.
Маня в ответ молча перекрестила мужа.
Тяжелые колеса парохода заколотили, вода запенилась, задрожали трубы, и
пароход пошел скорым ходом в море.
Не сводя глаз с жены, Бер показал ей рукою по направлению, где пред
зарей стоит утренняя звезда; туда же поднялась и снова опустилась окутанная
тяжелым, серым рукавом слабая ручка Мани.
Пароход скрылся на горизонте.
- Садитесь, - пригласил Истомина Бер, подбирая свои вожжи.
Художник махнул рукой.
- На вас лежит ее благословенье, и я хочу, чтобы оно принесло покой
вам.
Истомин сел молча, как автомат, и они поехали, не говоря во всю дорогу
друг другу ни слова.
Они уже долго ехали. Утро оставалось такое же сырое и тихое; воздух не
согревался; по серому небу не ползло ни облачка; все серело, как опрокинутая
миска, и только с севера на юг как будто тянулся какой-то крошечный обрывок
мокрой бечевки; не было это облако, не была это и бечевка.
Истомин сидел, закрывши глаза и сложив на груди руки; Бер молча правил
лошадьми и заставлял себя спокойно следить за тем, что там ползло по небу
снурочком.
Истомин был в тупом состоянии деревянного покоя. У несчастья есть свое
милосердие; как кредитор, чтобы верней получить по документу долг, оно дает
душе передышку. Человек сам этой передышки себе ни за что не сумел бы
устроить. И такая льгота дается нам только при большом горе, при несчастии,
так сказать, вдосталь дошибающем человека. Известно, что многие из людей,
приговоренных к смерти, в последнюю ночь перед казнью останавливались
воспоминанием на каком-нибудь мелком, самом незначительном случае своей
юности; забывали за этим воспоминанием ожидавшую их плаху и как бы усыпали,
не закрывая глаз. Некоторые из них сами рассказывали, что они в это время
видели лучшие сны. Умный и весьма наблюдательный священник, которому
печальная обязанность поручает последние дни осужденных на смерть, говорил
пишущему эти строки, что ему никогда не случалось видеть осужденного в таком
настроении, о каком Виктор Гюго так неловко рассказывает в своем "Dernier
jour d`un condamne" ("Последний день приговоренного к смерти" (франц.).).
Бывает в большинстве случаев гораздо проще. В большинстве случаев, если
несчастный не находится под влиянием горячего раскаяния, возвышающего
человека до игнорирования ожидающей его завтра смерти, и если он в таком
настроении не молится и не плачет, то чаще всего он впадает в какое-то
мечтательное забытье. Он забудется и мечтает: мечтает совершенно нехотя,
непроизвольно. В этом забытьи вдруг, совершенно внезапно, врывается в мозг
искра сознания действительности, и человек вскакивает, трепеща как осиновый
лист. В эту минуту он, вероятно, всадил бы себе в бок нож с стоическим
спокойствием Катона или разбил бы себе голову об угол мрачной амбразуры
входа; но гром цепей, ночная лампа и неподвижный часовой довершают
пробуждение, и завтрашний мертвец тяжело опускается, иногда стонет и снова
забывается. Одному из таких несчастных - постоянно грезилась мать: она
подходила к нему, развязывала ворот у его рубашки и, крестя его
На берегу стояли Бер и рядом с ним Истомин.
- Завидую, и в первый раз завидую в жизни, Мария, - заговорил, глядя на
жену, Бер. - Перед тобою раскроется широкий океан чудес, и как ласточка
глотает на лету муху, проглотит он твою кручину.
Маня в ответ молча перекрестила мужа.
Тяжелые колеса парохода заколотили, вода запенилась, задрожали трубы, и
пароход пошел скорым ходом в море.
Не сводя глаз с жены, Бер показал ей рукою по направлению, где пред
зарей стоит утренняя звезда; туда же поднялась и снова опустилась окутанная
тяжелым, серым рукавом слабая ручка Мани.
Пароход скрылся на горизонте.
- Садитесь, - пригласил Истомина Бер, подбирая свои вожжи.
Художник махнул рукой.
- На вас лежит ее благословенье, и я хочу, чтобы оно принесло покой
вам.
Истомин сел молча, как автомат, и они поехали, не говоря во всю дорогу
друг другу ни слова.
Они уже долго ехали. Утро оставалось такое же сырое и тихое; воздух не
согревался; по серому небу не ползло ни облачка; все серело, как опрокинутая
миска, и только с севера на юг как будто тянулся какой-то крошечный обрывок
мокрой бечевки; не было это облако, не была это и бечевка.
Истомин сидел, закрывши глаза и сложив на груди руки; Бер молча правил
лошадьми и заставлял себя спокойно следить за тем, что там ползло по небу
снурочком.
Истомин был в тупом состоянии деревянного покоя. У несчастья есть свое
милосердие; как кредитор, чтобы верней получить по документу долг, оно дает
душе передышку. Человек сам этой передышки себе ни за что не сумел бы
устроить. И такая льгота дается нам только при большом горе, при несчастии,
так сказать, вдосталь дошибающем человека. Известно, что многие из людей,
приговоренных к смерти, в последнюю ночь перед казнью останавливались
воспоминанием на каком-нибудь мелком, самом незначительном случае своей
юности; забывали за этим воспоминанием ожидавшую их плаху и как бы усыпали,
не закрывая глаз. Некоторые из них сами рассказывали, что они в это время
видели лучшие сны. Умный и весьма наблюдательный священник, которому
печальная обязанность поручает последние дни осужденных на смерть, говорил
пишущему эти строки, что ему никогда не случалось видеть осужденного в таком
настроении, о каком Виктор Гюго так неловко рассказывает в своем "Dernier
jour d`un condamne" ("Последний день приговоренного к смерти" (франц.).).
Бывает в большинстве случаев гораздо проще. В большинстве случаев, если
несчастный не находится под влиянием горячего раскаяния, возвышающего
человека до игнорирования ожидающей его завтра смерти, и если он в таком
настроении не молится и не плачет, то чаще всего он впадает в какое-то
мечтательное забытье. Он забудется и мечтает: мечтает совершенно нехотя,
непроизвольно. В этом забытьи вдруг, совершенно внезапно, врывается в мозг
искра сознания действительности, и человек вскакивает, трепеща как осиновый
лист. В эту минуту он, вероятно, всадил бы себе в бок нож с стоическим
спокойствием Катона или разбил бы себе голову об угол мрачной амбразуры
входа; но гром цепей, ночная лампа и неподвижный часовой довершают
пробуждение, и завтрашний мертвец тяжело опускается, иногда стонет и снова
забывается. Одному из таких несчастных - постоянно грезилась мать: она
подходила к нему, развязывала ворот у его рубашки и, крестя его