одила
последняя сцена, в такой же точно по размерам, но в совершенно иной по
убранству комнате, густые сумерки застают двух человек. Молодая женщина,
одетая в серой фланелевой блузе, сидит в старинном кресле спиной к открытому
окну, в которое лезут густые ветки сирени. Голова этой женщины покоится на
слабой беленькой ручке, опирающейся локтем о стол и поддерживающей ладонью
подбородок; большие голубые глаза ее устремлены в угол, где в густой темноте
помещается мужская фигура, несколько согбенная и опустившаяся. Мужчина сидит
в кресле с опущенной головой и руками, схваченными у себя на коленях.
Это Маня и Истомин, которого Бер привез сегодня, чтобы он мог
проститься завтра с Маней.
Самого хозяина здесь не было: он с кривым ножом в руках стоял над
грушевым прививком, в углу своего сада, и с такой пристальностью смотрел на
солнце, что у него беспрестанно моргали его красные глаза и беспрестанно на
них набегали слезы. Губы его шептали молитву, читанную тоже в саду. "Отче! -
шептал он. - Не о всем мире молю, но о ней, которую ты дал мне, молю тебя:
спаси ее во имя твое!" В комнате была тишина невозмутимая.
"И это он!" - думала Маня, глядя на человека, которого она некогда так
страстно любила. Он сам, тот чудный человек, который блистал такою гордой
смелостью и вызывал ее младенческую душу на подвиг Анны Денман. Как это
было? И перед нею Петербург, ее совершеннолетие, и бабушка с своею
канарейкой; и Верман с домиком, и Ида... Воспоминания обрываются при этом
дорогом имени, и вдруг выступает какая-то действительность, но такая
смутная, точно едешь в крытом возке по скрипучему первозимку, - и кажется,
что едешь, и кажется, что и не едешь, а будто как живешь какой-то сладкой
забытой жизнью; и все жужжит, жужжит по снегу гладкий полоз под ушами, и все
и взад и вперед дергается разом - и память и дорога.
Имя Иды, как толчок, как лень заезженный, как придорожная могила,
толкнуло на минуту Маню, и снова поползли пред ней воспоминанья. Ей
вспомнилось, как снилась ей тогда всю ночь до утра Анна Денман, и эта Анна
Денман была сама она; а он был Джоном Флаксманом. Иль просто он был - он, а
она - она, и они шли вместе. Она была нужна ему. О, сколько было в этом
счастья! О, как ей хотелось жить, как все светло ей светилось в будущем. Они
пришли в деревню; был вечер тихий; собака лаяла; им дали угол на сеновале:
он спит, она его лелеет... Потом ей видится Италия, Неаполь, Рим и Палестина
- она везде ему нужна, она ему подруга; у ней нет для себя желаний, она вся
жертва, и это жизнь ее - та жизнь, какой она хотела. И, наконец, уж он велик
и говорит ей: "Ты, Анна Денман, ты была нужна мне; ты была моей силой; у нас
теперь есть дом, и в палисадник окна, и с нами будет мать твоя, и бабушка, и
Ида..." И вновь толчок: проснулась бабушка, и встала с кресла, и пошла, и
прокляла ее... Все это ничего: проклятьям бог не внемлет. Тяжелый сон опять;
сад в доме сумасшедших; душа больна, и над всем преобладает одно желанье -
спрятаться, бежать куда-то, а из кустов ей все кивает кто-то и говорит ей:
"Здравствуй! здравствуй!" Опять жужжат полозья; и вдруг дребезжит разбитое
окно; стук, треск, хаос кругом, и снова Ида. и все идет, идет какое-то все
ближе уяснение, и, наконец, разражается огненной молоньею и гремит небесной
грозою. Все стало ясно... Так вот на что! "Так вот на что была нужна я!" -
воск
последняя сцена, в такой же точно по размерам, но в совершенно иной по
убранству комнате, густые сумерки застают двух человек. Молодая женщина,
одетая в серой фланелевой блузе, сидит в старинном кресле спиной к открытому
окну, в которое лезут густые ветки сирени. Голова этой женщины покоится на
слабой беленькой ручке, опирающейся локтем о стол и поддерживающей ладонью
подбородок; большие голубые глаза ее устремлены в угол, где в густой темноте
помещается мужская фигура, несколько согбенная и опустившаяся. Мужчина сидит
в кресле с опущенной головой и руками, схваченными у себя на коленях.
Это Маня и Истомин, которого Бер привез сегодня, чтобы он мог
проститься завтра с Маней.
Самого хозяина здесь не было: он с кривым ножом в руках стоял над
грушевым прививком, в углу своего сада, и с такой пристальностью смотрел на
солнце, что у него беспрестанно моргали его красные глаза и беспрестанно на
них набегали слезы. Губы его шептали молитву, читанную тоже в саду. "Отче! -
шептал он. - Не о всем мире молю, но о ней, которую ты дал мне, молю тебя:
спаси ее во имя твое!" В комнате была тишина невозмутимая.
"И это он!" - думала Маня, глядя на человека, которого она некогда так
страстно любила. Он сам, тот чудный человек, который блистал такою гордой
смелостью и вызывал ее младенческую душу на подвиг Анны Денман. Как это
было? И перед нею Петербург, ее совершеннолетие, и бабушка с своею
канарейкой; и Верман с домиком, и Ида... Воспоминания обрываются при этом
дорогом имени, и вдруг выступает какая-то действительность, но такая
смутная, точно едешь в крытом возке по скрипучему первозимку, - и кажется,
что едешь, и кажется, что и не едешь, а будто как живешь какой-то сладкой
забытой жизнью; и все жужжит, жужжит по снегу гладкий полоз под ушами, и все
и взад и вперед дергается разом - и память и дорога.
Имя Иды, как толчок, как лень заезженный, как придорожная могила,
толкнуло на минуту Маню, и снова поползли пред ней воспоминанья. Ей
вспомнилось, как снилась ей тогда всю ночь до утра Анна Денман, и эта Анна
Денман была сама она; а он был Джоном Флаксманом. Иль просто он был - он, а
она - она, и они шли вместе. Она была нужна ему. О, сколько было в этом
счастья! О, как ей хотелось жить, как все светло ей светилось в будущем. Они
пришли в деревню; был вечер тихий; собака лаяла; им дали угол на сеновале:
он спит, она его лелеет... Потом ей видится Италия, Неаполь, Рим и Палестина
- она везде ему нужна, она ему подруга; у ней нет для себя желаний, она вся
жертва, и это жизнь ее - та жизнь, какой она хотела. И, наконец, уж он велик
и говорит ей: "Ты, Анна Денман, ты была нужна мне; ты была моей силой; у нас
теперь есть дом, и в палисадник окна, и с нами будет мать твоя, и бабушка, и
Ида..." И вновь толчок: проснулась бабушка, и встала с кресла, и пошла, и
прокляла ее... Все это ничего: проклятьям бог не внемлет. Тяжелый сон опять;
сад в доме сумасшедших; душа больна, и над всем преобладает одно желанье -
спрятаться, бежать куда-то, а из кустов ей все кивает кто-то и говорит ей:
"Здравствуй! здравствуй!" Опять жужжат полозья; и вдруг дребезжит разбитое
окно; стук, треск, хаос кругом, и снова Ида. и все идет, идет какое-то все
ближе уяснение, и, наконец, разражается огненной молоньею и гремит небесной
грозою. Все стало ясно... Так вот на что! "Так вот на что была нужна я!" -
воск