, что говорить и думать.
- Боже! боже!... ну, так уж далеко моя фантазия не уходила! -
продолжала, не выдержав, Ида. - Польщу вам лишнею победою, и вы со всею
вашей силой, со всем своим талантом громким, как пудель ляжете вот здесь к
моим ногам и поползете куда вам прикажу!.. И все из-за чего? из-за того,
чтобы взойти в пафос, потоки громких фраз пустить на сцену и обмануть еще
одну своим минутным увлечением... да?
- Не понимаю, зачем нам говорить о том, чего не будет?
- О да! о да! мне кажется, что этого не будет; вы это верно угадали, -
подхватила с полной достоинства улыбкой Ида. - А ведь смотрите: я даже не
красавица, Истомин, и что из вас я сделала?.. Смешно подумать, право, что я,
я, Ида Норк, теперь для вас, должно быть, первая красавица на свете? что я
сильней всех этих умниц и красавиц, которые сделали вас таким, как вы
теперь... обезоруженным, несчастным человеком, рабом своих страстей.
- Спасибо вам за эти горькие слова! Я не забуду их, - покорно отвечал
художник, протягивая девушке с благодарностью обе руки.
Ида ему не подала ни одной своей руки и проговорила:
- Я не хотела вас учить: вы сами напросились на урок. Запомните его;
бог знает, может быть еще и пригодится.
- Ида Ивановна! честью клянусь вам, меня первый раз в жизни так унижает
женщина, и если бы эта женщина не была вы, я бы не снес этих оскорблений.
- Гм!.. Что же такое, однако, я для вас в самом деле? - проговорила
она, сдвигая брови и поднимая голову.
Ида изменила позу и сказала, вздохнув:
- Ну, однако, довольно, monsier Истомин, этой комедии. Унижений перед
собою я не желаю видеть ничьих, а ваших всего менее; взволнована же я,
вероятно, не менее вас. В двадцать четыре года выслушать, что я от вас
выслушала, да еще так внезапно, и потом в ту пору, когда семейная рана
пахнет горячей кровью, согласитесь, этого нельзя перенесть без волнения. Я
запишу этот день в моей библии; заметьте и вы его на том, что у вас есть
заветного.
Лицо Иды вдруг выразило глубокое негодование; она сделала один шаг
ближе к Истомину и, глядя ему прямо в лицо, заговорила:
- Забыто все! и мать моя, и бабушка, и Маня, и наш позор семейный - все
позабыто! Все молодость, - передразнила она его с презрением. - По-вашему,
на все гадости молодость право имеет. Ах вы, этакий молодой палач! Что мать
моя?.. что ее за жизнь теперь?.. Ведь вы в наш тихий дом взошли, как волк в
овчарню, вы наш палач! Вы молоды, здоровы и думаете, что старость - это
уж... дрова гнилые, сор, такая дрянь, которая и сожаления даже уж не
стоит?.. Какая почтенная у вас натура? Скажите мне... Вам никогда не
говорила ваша мать, что тот проклят, чья молодость положит лишнюю морщину на
лбу у старости? Нет - не сказала?.. Говорите же, ведь не сказала? О да!
пускай ее за это господь простит, но я... я, женщина, и я скорее вас прощу,
а ей... хотела бы простить, да не могу: столько добра нет в моем сердце.
Ида сложила на груди руки, быстро села в стоявшее возле нее кресло,
посмотрела минуту в окно и, снова взглянув в лицо Истомину, продолжала: *Не
знаю, да, клянусь вам, истинно не знаю, кого могли вы увлекать когда-нибудь?
Детей, подобных Мане, или таких, которых нечего и увлекать... а я!.. Да.
впрочем, ведь за что ж бы для меня вам сделать исключенье? Ну да! скорей,
скорей теперь, Истомин, на колени! Вы
- Боже! боже!... ну, так уж далеко моя фантазия не уходила! -
продолжала, не выдержав, Ида. - Польщу вам лишнею победою, и вы со всею
вашей силой, со всем своим талантом громким, как пудель ляжете вот здесь к
моим ногам и поползете куда вам прикажу!.. И все из-за чего? из-за того,
чтобы взойти в пафос, потоки громких фраз пустить на сцену и обмануть еще
одну своим минутным увлечением... да?
- Не понимаю, зачем нам говорить о том, чего не будет?
- О да! о да! мне кажется, что этого не будет; вы это верно угадали, -
подхватила с полной достоинства улыбкой Ида. - А ведь смотрите: я даже не
красавица, Истомин, и что из вас я сделала?.. Смешно подумать, право, что я,
я, Ида Норк, теперь для вас, должно быть, первая красавица на свете? что я
сильней всех этих умниц и красавиц, которые сделали вас таким, как вы
теперь... обезоруженным, несчастным человеком, рабом своих страстей.
- Спасибо вам за эти горькие слова! Я не забуду их, - покорно отвечал
художник, протягивая девушке с благодарностью обе руки.
Ида ему не подала ни одной своей руки и проговорила:
- Я не хотела вас учить: вы сами напросились на урок. Запомните его;
бог знает, может быть еще и пригодится.
- Ида Ивановна! честью клянусь вам, меня первый раз в жизни так унижает
женщина, и если бы эта женщина не была вы, я бы не снес этих оскорблений.
- Гм!.. Что же такое, однако, я для вас в самом деле? - проговорила
она, сдвигая брови и поднимая голову.
Ида изменила позу и сказала, вздохнув:
- Ну, однако, довольно, monsier Истомин, этой комедии. Унижений перед
собою я не желаю видеть ничьих, а ваших всего менее; взволнована же я,
вероятно, не менее вас. В двадцать четыре года выслушать, что я от вас
выслушала, да еще так внезапно, и потом в ту пору, когда семейная рана
пахнет горячей кровью, согласитесь, этого нельзя перенесть без волнения. Я
запишу этот день в моей библии; заметьте и вы его на том, что у вас есть
заветного.
Лицо Иды вдруг выразило глубокое негодование; она сделала один шаг
ближе к Истомину и, глядя ему прямо в лицо, заговорила:
- Забыто все! и мать моя, и бабушка, и Маня, и наш позор семейный - все
позабыто! Все молодость, - передразнила она его с презрением. - По-вашему,
на все гадости молодость право имеет. Ах вы, этакий молодой палач! Что мать
моя?.. что ее за жизнь теперь?.. Ведь вы в наш тихий дом взошли, как волк в
овчарню, вы наш палач! Вы молоды, здоровы и думаете, что старость - это
уж... дрова гнилые, сор, такая дрянь, которая и сожаления даже уж не
стоит?.. Какая почтенная у вас натура? Скажите мне... Вам никогда не
говорила ваша мать, что тот проклят, чья молодость положит лишнюю морщину на
лбу у старости? Нет - не сказала?.. Говорите же, ведь не сказала? О да!
пускай ее за это господь простит, но я... я, женщина, и я скорее вас прощу,
а ей... хотела бы простить, да не могу: столько добра нет в моем сердце.
Ида сложила на груди руки, быстро села в стоявшее возле нее кресло,
посмотрела минуту в окно и, снова взглянув в лицо Истомину, продолжала: *Не
знаю, да, клянусь вам, истинно не знаю, кого могли вы увлекать когда-нибудь?
Детей, подобных Мане, или таких, которых нечего и увлекать... а я!.. Да.
впрочем, ведь за что ж бы для меня вам сделать исключенье? Ну да! скорей,
скорей теперь, Истомин, на колени! Вы