с протянутыми вперед руками снова бросилась к
художнику.
Истомин одним прыжком очутился на окошке, открыл раму и выскочил на
железную крышу кухонного крыльца.
В руке его я заметил щегольскую оленью ручку дорогого охотничьего ножа,
который обыкновенно висел у него над постелью. Чуть только кровельные листы
загремели под ногами художника, мимо окон пролетело большое полено и,
ударившись о стену, завертелось на камнях.
Я выглянул в окно и увидал на кухонном крыльце Вермана. Истомина уж не
было и помину. Соваж стоял с взъерошенными волосами, и в левой руке у него
было другое полено.
- Я, это я, - говорил Соваж, потрясая поленом. Маня тихо и молча
перебирала ручками свои короткие волосы.
Я решительно не помню, что после было и как я вышел. Я опомнился за
воротами, столкнувшись лицом к лицу с Верманом, Соваж стоял на улице в одних
панталонах и толстой серпинковой рубашке и страшно дымил гадчайшей сигарой.
- Герман! зачем вы это сделали? - спросил я его в сильном волнении.
- Да! - отвечал Соваж;- да!.. бревном сакрамента... мерзавца... О, я
его здесь подожду! я долго подожду с этой самой орудия!
Герман кивнул головою назад и позволил мне разглядеть лежавшее у него
за пятками полено.
- Друг мой, это бесполезно.
- Я не друг ваш! - отвечал сердито Верман, - понимайте! Я не друг того,
у кого друг такой портной,
- Какой портной, Верман?
- Какой? какой портной? Какой без узла шьет - вот какой. Нет; ти,
каналья, с узлом нитка шей! да, с узлом, с узлом, черт тебя съешь с твоей
шляпой и с палкой!
Соваж вдруг поднял над головой лежавшее у него за каблуками полено и,
заскрипев зубами, как-то не проговорил, а прогавкал:
- Портной без узла! я тебя... в столб вобью!
Полено треснулось с этими словами о тумбу, и одно и другая одновременно
раскололись.
Соваж стоял и ерошил свои волосы над разбитою тумбою. На улице не было
ни души.
Я долго смотрел на безмолвного Германа, - и представьте себе, о чем
размышлял я? Маня, вся только что разыгравшаяся сцена, все это улетело из
моей головы, а я с непостижимейшим спокойствием вспомнил о том коренастом,
малорослом германском дикаре, который в венском музее стоит, перед
долговязым римлянином, и мне становилось понятно, как этот коренастый дикарь
мог побить и выгнать рослого, в шлем и латы закованного потомка Германика и
Агриппины.
Это непостижимо, каким это образом в такие страшные, критические минуты
вдруг иной раз вздумается о том, о чем бы, кажется, Нет никакой стати и
думать в подобные минуты.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Возвратясь домой, я не пошел к Истомину. Было ясно, из-за чего он
разыграл всю эту гадкую историю: ему вообразилось, что его женят на Мане, и
все это свидание счел за подготовительную сцену - за засаду. Досадно было,
зачем же он шел на это свидание? - чего же он хотел, чего еще добивался от
Мани?
В одиннадцатом часу утра на другой день ко мне является Шульц - бледный
и оскорбленный.
- Здравствуйте, - говорит, - и одевайтесь - пойдемте к Истомину.
- И что, - спрашиваю, - будет?
- Будет? - дуэль будет. Я убью его.
- Или он вас.
- Или он меня.
- Зачем же вам я-то?
- Я хочу иметь свидетеля при этом разговоре.
Мы вошли к Истомину; он лежал на диване, закинув руки за затылок и
уложив ногу на ногу. При нашем приходе он прищурил
художнику.
Истомин одним прыжком очутился на окошке, открыл раму и выскочил на
железную крышу кухонного крыльца.
В руке его я заметил щегольскую оленью ручку дорогого охотничьего ножа,
который обыкновенно висел у него над постелью. Чуть только кровельные листы
загремели под ногами художника, мимо окон пролетело большое полено и,
ударившись о стену, завертелось на камнях.
Я выглянул в окно и увидал на кухонном крыльце Вермана. Истомина уж не
было и помину. Соваж стоял с взъерошенными волосами, и в левой руке у него
было другое полено.
- Я, это я, - говорил Соваж, потрясая поленом. Маня тихо и молча
перебирала ручками свои короткие волосы.
Я решительно не помню, что после было и как я вышел. Я опомнился за
воротами, столкнувшись лицом к лицу с Верманом, Соваж стоял на улице в одних
панталонах и толстой серпинковой рубашке и страшно дымил гадчайшей сигарой.
- Герман! зачем вы это сделали? - спросил я его в сильном волнении.
- Да! - отвечал Соваж;- да!.. бревном сакрамента... мерзавца... О, я
его здесь подожду! я долго подожду с этой самой орудия!
Герман кивнул головою назад и позволил мне разглядеть лежавшее у него
за пятками полено.
- Друг мой, это бесполезно.
- Я не друг ваш! - отвечал сердито Верман, - понимайте! Я не друг того,
у кого друг такой портной,
- Какой портной, Верман?
- Какой? какой портной? Какой без узла шьет - вот какой. Нет; ти,
каналья, с узлом нитка шей! да, с узлом, с узлом, черт тебя съешь с твоей
шляпой и с палкой!
Соваж вдруг поднял над головой лежавшее у него за каблуками полено и,
заскрипев зубами, как-то не проговорил, а прогавкал:
- Портной без узла! я тебя... в столб вобью!
Полено треснулось с этими словами о тумбу, и одно и другая одновременно
раскололись.
Соваж стоял и ерошил свои волосы над разбитою тумбою. На улице не было
ни души.
Я долго смотрел на безмолвного Германа, - и представьте себе, о чем
размышлял я? Маня, вся только что разыгравшаяся сцена, все это улетело из
моей головы, а я с непостижимейшим спокойствием вспомнил о том коренастом,
малорослом германском дикаре, который в венском музее стоит, перед
долговязым римлянином, и мне становилось понятно, как этот коренастый дикарь
мог побить и выгнать рослого, в шлем и латы закованного потомка Германика и
Агриппины.
Это непостижимо, каким это образом в такие страшные, критические минуты
вдруг иной раз вздумается о том, о чем бы, кажется, Нет никакой стати и
думать в подобные минуты.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Возвратясь домой, я не пошел к Истомину. Было ясно, из-за чего он
разыграл всю эту гадкую историю: ему вообразилось, что его женят на Мане, и
все это свидание счел за подготовительную сцену - за засаду. Досадно было,
зачем же он шел на это свидание? - чего же он хотел, чего еще добивался от
Мани?
В одиннадцатом часу утра на другой день ко мне является Шульц - бледный
и оскорбленный.
- Здравствуйте, - говорит, - и одевайтесь - пойдемте к Истомину.
- И что, - спрашиваю, - будет?
- Будет? - дуэль будет. Я убью его.
- Или он вас.
- Или он меня.
- Зачем же вам я-то?
- Я хочу иметь свидетеля при этом разговоре.
Мы вошли к Истомину; он лежал на диване, закинув руки за затылок и
уложив ногу на ногу. При нашем приходе он прищурил