ала его с глубоким вниманием и
спокойствием; но тотчас же, как только он произносил последнее Слово, Маня
откашливалась и начинала возражать ему, сохраняя свое всегдашнее грациозное
спокойствие и тихую самостоятельность. Она писала дневник и всякий раз
давала его просматривать доктору. Этот дневник и служил у них предметом
разговоров, из которых выходили их временные несогласия, но которых, кроме
их двух, никто никогда не слышал.
Проходило лето; доктор давно говорил Мане, что она совершенно здорова и
без всякой для себя опасности может уехать домой. Маня не торопилась. Она
отмалчивалась и все чего-то боялась, но, наконец, в половине сентября вдруг
сама сказала сестре, что она хочет оставить больницу.
Пятнадцатого числа Ида Ивановна взяла карету и поехала за Маней. В доме
давно все было приготовлено к ее приему. Ида Ивановна перешла в комнату
покойной бабушки, а их бывшая комната была отдана одной Мане, чтобы ее уж
ровно никто и ничем не обеспокоил. Положено было не надоедать Мане никаким
особенным вниманием и не стеснять ее ничьим сообществом, кроме общества тех,
которых она сама пожелает видеть.
Возвратясь домой, Маня немножко сплакнула, поблагодарила мать за ее
любовь и внимание и тихо заключилась в свою комнатку. С тех пор сюда не
входил никто, кроме Иды, которая сообщала мне иногда по секрету, что Маня до
жалости грустна и все-таки по временам тяжело задумывается.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
В эту самую пору, с птичьим отлетом в теплые страны, из теплых стран
совершенно неожиданно возвратился Роман Прокофьич Истомин. Он явился
светлым, веселым, сияющим и невозмутимо спокойным. Было около девяти часов
утра, когда он вошел ко мне в каком-то щегольском пиджаке и с легким
саквояжем из лакированной кожи. Он обнял меня, расцеловал и попросил чаю.
Залаем мы говорили обо всем, кроме Норков и загадочной дуэли. Истомин ни о
тех, ни о другой не заговаривал, а я не находил удобным наводить его теперь
на этот разговор. Так мы отпили чай, и Истомин, переодевшись, отправился
куда-то из дома.
После обеда мы опять начали кое о чем перетолковывать.
- А что это вы ничего не расскажете о вашей дуэли?- спросил я Романа
Прокофьича. -
- Есть про что говорить! - отвечал он, разматывая перед зеркалом свой
галстук.
- А мы тут совсем было вас похоронили, особенно Фридрих Фридрихович.
- Ему о всем забота!
- А вы у Норков не были?
- Нет, не был.
- Вы знаете, что Маня-то выздоровела?
- Выздоровела! - скажите пожалуйста! Вот слава богу. Очень рад, очень
рад, что она выздоровела. Я часто о ней вспоминал. Прелестная девочка!
- Еще бы! - смело может сказать, что "я вся огонь и воздух, и
предоставляю остальные стихии низшей жизни"!
- Да, да; "все остальное низшей жизни"! чудное, чудное дитя! Я бы очень
желал на нее взглянуть. Переменилась она?
- Очень.
- Отцвела?
- Да, поотцвела.
- Странный народ эти женщины! - как у них это скоро. Я говорю, как они
скоро отцветают-то!
Истомин прошелся раза два по комнате и продекламировал: "Да, как фарфор
бренны женские особы".
- А что, как она?.. спокойна она? - спросил он, остановясь передо мною.
- Кажется, спокойна.
- Неужто-таки совсем спокойна?
- Говорят, и мне тоже так кажется.
- Таки вот совсем, совсем спокойна?
Я посмотрел на Истомина с недоумением и отвечала
спокойствием; но тотчас же, как только он произносил последнее Слово, Маня
откашливалась и начинала возражать ему, сохраняя свое всегдашнее грациозное
спокойствие и тихую самостоятельность. Она писала дневник и всякий раз
давала его просматривать доктору. Этот дневник и служил у них предметом
разговоров, из которых выходили их временные несогласия, но которых, кроме
их двух, никто никогда не слышал.
Проходило лето; доктор давно говорил Мане, что она совершенно здорова и
без всякой для себя опасности может уехать домой. Маня не торопилась. Она
отмалчивалась и все чего-то боялась, но, наконец, в половине сентября вдруг
сама сказала сестре, что она хочет оставить больницу.
Пятнадцатого числа Ида Ивановна взяла карету и поехала за Маней. В доме
давно все было приготовлено к ее приему. Ида Ивановна перешла в комнату
покойной бабушки, а их бывшая комната была отдана одной Мане, чтобы ее уж
ровно никто и ничем не обеспокоил. Положено было не надоедать Мане никаким
особенным вниманием и не стеснять ее ничьим сообществом, кроме общества тех,
которых она сама пожелает видеть.
Возвратясь домой, Маня немножко сплакнула, поблагодарила мать за ее
любовь и внимание и тихо заключилась в свою комнатку. С тех пор сюда не
входил никто, кроме Иды, которая сообщала мне иногда по секрету, что Маня до
жалости грустна и все-таки по временам тяжело задумывается.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
В эту самую пору, с птичьим отлетом в теплые страны, из теплых стран
совершенно неожиданно возвратился Роман Прокофьич Истомин. Он явился
светлым, веселым, сияющим и невозмутимо спокойным. Было около девяти часов
утра, когда он вошел ко мне в каком-то щегольском пиджаке и с легким
саквояжем из лакированной кожи. Он обнял меня, расцеловал и попросил чаю.
Залаем мы говорили обо всем, кроме Норков и загадочной дуэли. Истомин ни о
тех, ни о другой не заговаривал, а я не находил удобным наводить его теперь
на этот разговор. Так мы отпили чай, и Истомин, переодевшись, отправился
куда-то из дома.
После обеда мы опять начали кое о чем перетолковывать.
- А что это вы ничего не расскажете о вашей дуэли?- спросил я Романа
Прокофьича. -
- Есть про что говорить! - отвечал он, разматывая перед зеркалом свой
галстук.
- А мы тут совсем было вас похоронили, особенно Фридрих Фридрихович.
- Ему о всем забота!
- А вы у Норков не были?
- Нет, не был.
- Вы знаете, что Маня-то выздоровела?
- Выздоровела! - скажите пожалуйста! Вот слава богу. Очень рад, очень
рад, что она выздоровела. Я часто о ней вспоминал. Прелестная девочка!
- Еще бы! - смело может сказать, что "я вся огонь и воздух, и
предоставляю остальные стихии низшей жизни"!
- Да, да; "все остальное низшей жизни"! чудное, чудное дитя! Я бы очень
желал на нее взглянуть. Переменилась она?
- Очень.
- Отцвела?
- Да, поотцвела.
- Странный народ эти женщины! - как у них это скоро. Я говорю, как они
скоро отцветают-то!
Истомин прошелся раза два по комнате и продекламировал: "Да, как фарфор
бренны женские особы".
- А что, как она?.. спокойна она? - спросил он, остановясь передо мною.
- Кажется, спокойна.
- Неужто-таки совсем спокойна?
- Говорят, и мне тоже так кажется.
- Таки вот совсем, совсем спокойна?
Я посмотрел на Истомина с недоумением и отвечала