- Да, совсем спокойна,
Истомин заходил по комнате еще скорее и потом стал тщательно надевать
перчатки, напевая: "Гоп, мои гречаники! гоп, мои белы!"
- Ну, а чертова Идища?
- Что такое?
- Не больна, не уязвлена страстью?
- Это, - говорю, - забавный и странный вопрос, Роман Прокофьич.
- Забавно, быть может, а чтобы странно, то нет, - процедил он сквозь
зубы и, уходя, снова запел: "Святой Фома, не верю я..."
Опять Истомин показался мне таким же художественным шалопаем, как в то
время, когда пел, что "любить мечту не преступленье" и стрелял в карту,
поставленную на голову Яна.
Он возвратился ночью часу во втором необыкновенно веселый и лег у меня
на диване, потому что его квартира еще не была приведена в порядок.
- Ели вы что-нибудь? - осведомился я, глядя, как он укладывается.
- Ел, пил, гулял и жизнью наслаждался и на сей раз ничего от нее более
не требую, кроме вашего гостеприимного крова и дивана, - отвечал не в меру
развязно Роман Прокофьич.
"Шалопай ты был, шалопай и есть", - подумал я, засыпая.
- Сделайте милость, перемените вы эту ненавистную квартиру, - произнес
за моим стулом голос Иды Ивановны, когда на другой день я сидел
один-одинешенек в своей комнате.
- Я уж забыла счет, - продолжала девушка, - сколько раз я являюсь сюда
к вам, и всегда по милости какого-нибудь самого скверного обстоятельства, и
всегда с растрепанными чувствами.
- Что опять такое сделалось?
- Истомин приехал?
- Приехал.
Ида Ивановна громко ударила ладонью по столу и проговорила:
- Я отгадала.
- Что же, - спрашиваю, - далее?
- Маня не в себе.
- Худо ей?
- Да я не знаю, худо это или хорошо, только они виделись.
- Разве был у вас Истомин?
- Тогда бы он был не Истомин. Он не был у нас, но Мане, должно быть,
было что-нибудь передано, сказано или уж я не знаю, что такое, но только она
вчера первый раз спросила про ту картину, которую он подарил ей; вытирала
ее, переставляла с места на место и потом целый поелеобед ходила по зале, а
ночь не спала и теперь вот что: подайте ей Истомина! Сегодня встала, плачет,
дрожит, становится на колени, говорит: "Я не вытерплю, я опять с ума сойду".
Скажите, бога ради, что мне с нею делать? Ввести его к нам... при матери и
при Фрице... ведь это - невозможно, невозможно.
Решили на том, что я переговорю с Истоминым и постараюсь узнать, каковы
будут на этот счет его намерения.
- Знаете что, - говорила мне, прощаясь у двери, Ида, - первый раз в
жизни я начинаю человека ненавидеть! Я бы очень, очень хотела сказать этому
гению, что он... самый вредный человек, какого я знаю.
- И будет случай, что я ему это скажу, - добавила она, откинув
собственною рукою дверную задвижку.
- Маня Норк очень хочет повидаться с вами, - передал я без обиняков за
обедом Истомину.
- А! - это с ее стороны очень мило, только, к несчастию, неудобно, а то
бы я и сам рад ее видеть.
- Отчего же, - говорю, - неудобно? Пойдемте к ним вечером.
Истомин ел и ничего не ответил.
- Вы не пойдете? - спросил я его, собираясь сумерками к Норкам.
- Нет, не пойду, не пойду, - ответил он торопливо и сухо.
- Напрасно, - говорю.
- Мой милый друг! не тратьте лучше слов напрасно.
- Надо вас послушаться, - ответил ему я и пошел к Норкам, размышляя,
что за чушь такую я делал, приглашая