ом к ее лицу.
- Циги-циги-циги, - лепетала старуха, качая головою и заливаясь
слезами. Язык ни за что ей не повиновался; она это чувствовала и жаловалась
одними слезами.
В коридорчике, отделявшем комнату Софьи Карловны от комнаты девиц,
послышался легкий скрип двери и тихий болезненный стон, в котором я узнал
голос Мани, а вслед за тем на пороге торопливо появилась Ида Ивановна; она
схватила меня мимоходом за руку и выдернула в залу.
- Доктора? - спросил я, глядя ей в лицо.
- Акушера, - прошептала она, крепко сдавив мою руку.
Софья Карловна во все глаза глядела то на меня, то на Иду Ивановну и
плакала; Верман по-прежнему держал ее за голову, а кухарка обкладывала лоб
мокрым полотенцем.
- А бабушка? - шепнул я Иде, надевая брошенное на фортепиано пальто.
Ида погрозила мне пальцем и, приложив его к своим губам, приподняла
угол простыни с лежавшей на диване кучи. Из-под этого угла выставилось
бледно-синее лицо старухи.
- Умерла!
- И в Маниной комнате, - отвечала Ида. - И не забудьте, - продолжала
девушка, - что она встала с своего кресла, что она, безногая, пошла,
прокляла ее и умерла. Ах, что здесь делается! что здесь делается! Я не знаю,
как я в эту ночь не сошла с ума.
Я не утерпел и сказал:
- Да вы, Ида Ивановна, крепитесь.
- Я крепка, - отвечала, вздрогнув, Ида. - О-о! не бойтесь, в несчастии
всякий крепок.
В эту секунду из дальних комнат опять донесся слабый стон, и Софья
Карловна залепетала:
- Циги-циги-циги.
- Бегите! - крикнула Ида и сама бросилась из магазина.
Сбегая с подъезда, я столкнулся с Шульцем и его женою, но впопыхах мы
даже не поклонились друг другу. Я видел, что Шульц дрожал.
Одна Ида Ивановна сохранила при этих ужасных обстоятельствах все
присутствие духа. Она распорядилась вытребовать меня прежде Шульца нарочно,
чтобы меня, а не его и не кого-нибудь из прислуги послать за акушером.
При всех стараниях я едва только к шести часам утра мог привезть к
Норкам акушера, какого-то развинченного, серого господина, который спросонья
целый час сморкался и укладывал свои варварские инструментытв такой длинный
замшевый мешок, что все его руки входили туда по самые плечи, как будто и их
тоже следовало завязать там вместе с инструментами.
- Вы, пожалуйста, по возможности старайтесь, чтобы семейство не
заметило вашей специальности, - просил я этого барина, подводя его к дому
Норков.
Акушер посмотрел на меня, высморкался и свернул свой мешок несколько
поаккуратнее.
Ида Ивановна встретила нас в магазине, пригласила врача-специалиста за
собою, а мне сказала:
- Идите пока домой. Здесь никого не надо.
В отворенные двери магазина я видел, что бабушка уже лежала на столе.
Тяжелая полоса потянулась над бедным семейством Норков. Похороны
бабушки отбывались как бы потоймя, без всякого шума и наскоро. Столбняковое
состояние Софьи Карловны окончилось в минуту ее прощания с гробом матери:
она разрыдалась и заговорила. Виновница всех этих бед, слабая Маня, хотя и
разрешилась в страшных муках мертвым, еще не сформировавшимся ребенком, но
оставалась в положении самом неутешительном. Много дней кряду она провела в
постоянном забытьи и без сознания; к этому присоединились другие явления,
заставлявшие всех беспрестанно ждать еще худшего и опасаться то за Малину
жизнь, то за е
- Циги-циги-циги, - лепетала старуха, качая головою и заливаясь
слезами. Язык ни за что ей не повиновался; она это чувствовала и жаловалась
одними слезами.
В коридорчике, отделявшем комнату Софьи Карловны от комнаты девиц,
послышался легкий скрип двери и тихий болезненный стон, в котором я узнал
голос Мани, а вслед за тем на пороге торопливо появилась Ида Ивановна; она
схватила меня мимоходом за руку и выдернула в залу.
- Доктора? - спросил я, глядя ей в лицо.
- Акушера, - прошептала она, крепко сдавив мою руку.
Софья Карловна во все глаза глядела то на меня, то на Иду Ивановну и
плакала; Верман по-прежнему держал ее за голову, а кухарка обкладывала лоб
мокрым полотенцем.
- А бабушка? - шепнул я Иде, надевая брошенное на фортепиано пальто.
Ида погрозила мне пальцем и, приложив его к своим губам, приподняла
угол простыни с лежавшей на диване кучи. Из-под этого угла выставилось
бледно-синее лицо старухи.
- Умерла!
- И в Маниной комнате, - отвечала Ида. - И не забудьте, - продолжала
девушка, - что она встала с своего кресла, что она, безногая, пошла,
прокляла ее и умерла. Ах, что здесь делается! что здесь делается! Я не знаю,
как я в эту ночь не сошла с ума.
Я не утерпел и сказал:
- Да вы, Ида Ивановна, крепитесь.
- Я крепка, - отвечала, вздрогнув, Ида. - О-о! не бойтесь, в несчастии
всякий крепок.
В эту секунду из дальних комнат опять донесся слабый стон, и Софья
Карловна залепетала:
- Циги-циги-циги.
- Бегите! - крикнула Ида и сама бросилась из магазина.
Сбегая с подъезда, я столкнулся с Шульцем и его женою, но впопыхах мы
даже не поклонились друг другу. Я видел, что Шульц дрожал.
Одна Ида Ивановна сохранила при этих ужасных обстоятельствах все
присутствие духа. Она распорядилась вытребовать меня прежде Шульца нарочно,
чтобы меня, а не его и не кого-нибудь из прислуги послать за акушером.
При всех стараниях я едва только к шести часам утра мог привезть к
Норкам акушера, какого-то развинченного, серого господина, который спросонья
целый час сморкался и укладывал свои варварские инструментытв такой длинный
замшевый мешок, что все его руки входили туда по самые плечи, как будто и их
тоже следовало завязать там вместе с инструментами.
- Вы, пожалуйста, по возможности старайтесь, чтобы семейство не
заметило вашей специальности, - просил я этого барина, подводя его к дому
Норков.
Акушер посмотрел на меня, высморкался и свернул свой мешок несколько
поаккуратнее.
Ида Ивановна встретила нас в магазине, пригласила врача-специалиста за
собою, а мне сказала:
- Идите пока домой. Здесь никого не надо.
В отворенные двери магазина я видел, что бабушка уже лежала на столе.
Тяжелая полоса потянулась над бедным семейством Норков. Похороны
бабушки отбывались как бы потоймя, без всякого шума и наскоро. Столбняковое
состояние Софьи Карловны окончилось в минуту ее прощания с гробом матери:
она разрыдалась и заговорила. Виновница всех этих бед, слабая Маня, хотя и
разрешилась в страшных муках мертвым, еще не сформировавшимся ребенком, но
оставалась в положении самом неутешительном. Много дней кряду она провела в
постоянном забытьи и без сознания; к этому присоединились другие явления,
заставлявшие всех беспрестанно ждать еще худшего и опасаться то за Малину
жизнь, то за е