ал
разные пышные и сухие речи; ел мало и выпил только два бокала шампанского.
Все время обеда мы сидели с ним рядом и после стола вместе вышли в
небольшую комнату, где собралась целая толпа курящего народа. Истомин сел у
окна, вынул дорогую баядеру, закурил ее и равнодушно стал смотреть на
плетущихся по взмешанному, грязному снегу ванек и на перебегавших в суете
пешеходов. Против Истомина, в амбразуре того же окна, сидела не молодая и не
старая дама, которая еще не прочь была нравиться и очень могла еще
нравиться, а между ними, на лабрадоровом подоконнике этого же самого окна,
помещался небольшой белокуренький господинчик с жиденькими войлоковатыми
волосами и с физиономией кладбищенского, тенористого дьякона. Дама не без
эффекта курила очень крепкую сигару, а белокурый господин тянул тоненькую
мариландскую папироску. Обе эти особы вели оживленный разговор об искусстве
вообще и в различных его применениях в жизни. Дама была из тех новых, даже
самоновейших женщин, которые мудренее нигилистов и всего доселе
появлявшегося в женском роде: это демократки с желанием барствовать;
реалистки с стремлением опереться на всякий предрассудок, если он
представляет им хотя самую фиктивную опору; проповедницы, что "не о хлебе
едином человек жив будет", а сами за хлеб продающие и тело и честную кровь
свою. Бестолковее и гаже этого ассортимента фраз ходячих в юбках, кажется,
еще ничего никогда не было. Перед мало-мальски умным и логическим человеком
они бывают жалки до самой последней степени: масса противоречий сбивает их.
Дама, о которой идет речь, беспрестанно путалась во всех своих положениях и
кидалась из одной стороны в другую, как нарочно открывая кладбищенскому
дьякону полнейшую возможность побивать ее на всех пунктах. Около этой пары,
к которой случайно помещался ближе всех Истомин, сгруппировалась очень
густая толпа, внимательно следившая за их речами. Дама при всей своей
внешней храбрости очевидно мешалась и, как я сказал, беспрестанно впадала в
противоречия. Все свои усилия она устремляла только на то, чтобы не
соглашаться, частила, перебивала и городила вздор. Тенористый вахлачок,
напротив, говорил с невозмутимым спокойствием и таким тоном, каким,
вероятно, Пилат произнес свое еже писах - писах.
Он решительно утверждал, что художество отжило свой век и что искусство
только до тех пор и терпимо, пока человечество еще глупо; да и то терпимо в
тех случаях, когда будет помогать разуму проводить нужные гражданские идеи,
а не рисовать нимф да яблочки.
- Но вы забываете, что у всякого свой талант... - перебивала дама.
- А что такое талант? - спокойно вопрошал тенористый дьякон и опять
ядовито захихикал.
- Да вы знаете ли искусство-то? понимаете вы что-нибудь в искусстве? -
частила дама, бог знает как передавшаяся вдруг совсем на сторону чистого
искусства для искусства.
- Знаю-с; знаю, - отвечал, звонко прихихикивая, тенористый дьякон. -
Если толстая голая женщина нарисована, так это, значит, Рубенс упражнялся.
Большой бесстыдник!
Тенорист опять захихикал, кашлянул и отмахнулся рукою от налегшей на
него струи сигарного дыма. Из толпы высунулись вперед две шершавенькие
мордочки, оскалили зеленые зубы и также захохотали.
Я случайно взглянул на Истомина: он сидел вытянув ноги и сложив их одну
на другую; сигару свою он
разные пышные и сухие речи; ел мало и выпил только два бокала шампанского.
Все время обеда мы сидели с ним рядом и после стола вместе вышли в
небольшую комнату, где собралась целая толпа курящего народа. Истомин сел у
окна, вынул дорогую баядеру, закурил ее и равнодушно стал смотреть на
плетущихся по взмешанному, грязному снегу ванек и на перебегавших в суете
пешеходов. Против Истомина, в амбразуре того же окна, сидела не молодая и не
старая дама, которая еще не прочь была нравиться и очень могла еще
нравиться, а между ними, на лабрадоровом подоконнике этого же самого окна,
помещался небольшой белокуренький господинчик с жиденькими войлоковатыми
волосами и с физиономией кладбищенского, тенористого дьякона. Дама не без
эффекта курила очень крепкую сигару, а белокурый господин тянул тоненькую
мариландскую папироску. Обе эти особы вели оживленный разговор об искусстве
вообще и в различных его применениях в жизни. Дама была из тех новых, даже
самоновейших женщин, которые мудренее нигилистов и всего доселе
появлявшегося в женском роде: это демократки с желанием барствовать;
реалистки с стремлением опереться на всякий предрассудок, если он
представляет им хотя самую фиктивную опору; проповедницы, что "не о хлебе
едином человек жив будет", а сами за хлеб продающие и тело и честную кровь
свою. Бестолковее и гаже этого ассортимента фраз ходячих в юбках, кажется,
еще ничего никогда не было. Перед мало-мальски умным и логическим человеком
они бывают жалки до самой последней степени: масса противоречий сбивает их.
Дама, о которой идет речь, беспрестанно путалась во всех своих положениях и
кидалась из одной стороны в другую, как нарочно открывая кладбищенскому
дьякону полнейшую возможность побивать ее на всех пунктах. Около этой пары,
к которой случайно помещался ближе всех Истомин, сгруппировалась очень
густая толпа, внимательно следившая за их речами. Дама при всей своей
внешней храбрости очевидно мешалась и, как я сказал, беспрестанно впадала в
противоречия. Все свои усилия она устремляла только на то, чтобы не
соглашаться, частила, перебивала и городила вздор. Тенористый вахлачок,
напротив, говорил с невозмутимым спокойствием и таким тоном, каким,
вероятно, Пилат произнес свое еже писах - писах.
Он решительно утверждал, что художество отжило свой век и что искусство
только до тех пор и терпимо, пока человечество еще глупо; да и то терпимо в
тех случаях, когда будет помогать разуму проводить нужные гражданские идеи,
а не рисовать нимф да яблочки.
- Но вы забываете, что у всякого свой талант... - перебивала дама.
- А что такое талант? - спокойно вопрошал тенористый дьякон и опять
ядовито захихикал.
- Да вы знаете ли искусство-то? понимаете вы что-нибудь в искусстве? -
частила дама, бог знает как передавшаяся вдруг совсем на сторону чистого
искусства для искусства.
- Знаю-с; знаю, - отвечал, звонко прихихикивая, тенористый дьякон. -
Если толстая голая женщина нарисована, так это, значит, Рубенс упражнялся.
Большой бесстыдник!
Тенорист опять захихикал, кашлянул и отмахнулся рукою от налегшей на
него струи сигарного дыма. Из толпы высунулись вперед две шершавенькие
мордочки, оскалили зеленые зубы и также захохотали.
Я случайно взглянул на Истомина: он сидел вытянув ноги и сложив их одну
на другую; сигару свою он