ою зальцу
и, пройдя три шага от двери, тотчас сделали мне самый милый книксен.
- Пожалуйте сюда, к камину, - попросил я их в кабинет.
Девочки двинулись вперед, снова держась рука за руку, и, оглянувшись по
новой комнате, обе стали у огня.
- Садитесь, - попросил я их, пододвигая им два кресла.
Девочки вместе поклонились, очень оригинально уселись вдвоем на одном
кресле, расправили юбочки и сушили ножки.
- А я сицас будить горяций кофе давай, - радостно объявила Эрнестина
Крестьяновна и уплыла в кухню.
Я стал себе свертывать папироску и молча рассматривал моих гостей. Обе
они были не девочки и не девушки, а среднее между тем и другим, как говорят
- подросточки. Черненькой на вид было лет пятнадцать, и правильные, тонкие
черты ее лица обещали из нее со временем что-то очень красивое; но это
должно было случиться, когда линии лица протянутся до назначенных им точек и
живые краски юности расцветят детскую смуглость нежной, тонкой кожи. Другая,
которая, стоя в коридоре, все западала за свою подругу, была совсем в ином
роде: по росту и сложению ей можно было дать лет тринадцать, а по лбу и
бровям гораздо более, чем ее подруге. Эта девочка была некрасивая и никогда
не обещавшая быть красавицей, но вся она была какое-то счастливейшее
сочетание ума, грации и прелести. Фигурка ее была необыкновенно стройная,
такая "миньонная", волосы тонкие, легкие, светло-пепельного цвета; носик
строгий, губки довольно полные; правильно оканчивающийся подбородок и
удивительной тонкости и белизны шейка, напоминающая красивую и гибкую шейку
цыцарки. Но всего замечательней в этом лице были глаза, эти окна души, как
их называли поэты, - окна, в которые внутренний человек смотрит на свет из
своего футляра. Большие бирюзовые глаза эти были непременно очень близоруки.
Это заключение возникло у меня вследствие того, что девочка при каждом
относящемся к ней вопросе поворачивалась к говорящему всем телом, выдвигала
несколько вперед головку и мило щурила свои глазки, чтобы лучше разглядеть
того, кто говорил с нею. Ничего в мире нет мудренее и неразгаданнее таких
близоруких глаз. Можно подумать, что они долго глядят не видя ничего, кроме
света, и вдруг сосредоточатся на чем-нибудь одном, взглянут глубоко и тотчас
же спрячутся за свои таинственные ресницы, точно робкие серны, убегающие за
нагорные сосны.
Замечают, что большинство близоруких людей бывают очень мечтательны и
что у них весьма часто бывает сильно развита фантазия. Может быть, в этом
замечании есть своя доля правды.
В то время, когда я, рассматривая моих гостей, предавался всем этим
соображениям, "прислуга" вошла и поставила на стол поднос с тремя чашками
горячего кофе.
- Фрейлейн, битте зер, тринкен зи шнеллер кафе, (Барышни, пожалуйста,
пейте скорей кофе (нем.)) - пригласила Эрнестина Крестьяновна.
Черненькая девочка толкнула слегка локотком пепельную блондинку, и обе
ни с места.
Я встал и подал им кофе.
- Ах, поставьте, мы возьмем сами, - отвечала, конфузясь, брюнетка.
Она встала, отряхнула начинавшие высыхать юбочки и, подойдя к столу,
кликнула:
- Маньхен!
- Мм! - отозвалась Маньхен и, полуоборотясь, прищурила глазки.
- Бери же! - произнесла, продолжая беспрестанно
меняться в лице, чернушка.
Маня еще прищурилась, пока рассмотрела стоящий на столе кофе и
торопливо отвечала по-нем
и, пройдя три шага от двери, тотчас сделали мне самый милый книксен.
- Пожалуйте сюда, к камину, - попросил я их в кабинет.
Девочки двинулись вперед, снова держась рука за руку, и, оглянувшись по
новой комнате, обе стали у огня.
- Садитесь, - попросил я их, пододвигая им два кресла.
Девочки вместе поклонились, очень оригинально уселись вдвоем на одном
кресле, расправили юбочки и сушили ножки.
- А я сицас будить горяций кофе давай, - радостно объявила Эрнестина
Крестьяновна и уплыла в кухню.
Я стал себе свертывать папироску и молча рассматривал моих гостей. Обе
они были не девочки и не девушки, а среднее между тем и другим, как говорят
- подросточки. Черненькой на вид было лет пятнадцать, и правильные, тонкие
черты ее лица обещали из нее со временем что-то очень красивое; но это
должно было случиться, когда линии лица протянутся до назначенных им точек и
живые краски юности расцветят детскую смуглость нежной, тонкой кожи. Другая,
которая, стоя в коридоре, все западала за свою подругу, была совсем в ином
роде: по росту и сложению ей можно было дать лет тринадцать, а по лбу и
бровям гораздо более, чем ее подруге. Эта девочка была некрасивая и никогда
не обещавшая быть красавицей, но вся она была какое-то счастливейшее
сочетание ума, грации и прелести. Фигурка ее была необыкновенно стройная,
такая "миньонная", волосы тонкие, легкие, светло-пепельного цвета; носик
строгий, губки довольно полные; правильно оканчивающийся подбородок и
удивительной тонкости и белизны шейка, напоминающая красивую и гибкую шейку
цыцарки. Но всего замечательней в этом лице были глаза, эти окна души, как
их называли поэты, - окна, в которые внутренний человек смотрит на свет из
своего футляра. Большие бирюзовые глаза эти были непременно очень близоруки.
Это заключение возникло у меня вследствие того, что девочка при каждом
относящемся к ней вопросе поворачивалась к говорящему всем телом, выдвигала
несколько вперед головку и мило щурила свои глазки, чтобы лучше разглядеть
того, кто говорил с нею. Ничего в мире нет мудренее и неразгаданнее таких
близоруких глаз. Можно подумать, что они долго глядят не видя ничего, кроме
света, и вдруг сосредоточатся на чем-нибудь одном, взглянут глубоко и тотчас
же спрячутся за свои таинственные ресницы, точно робкие серны, убегающие за
нагорные сосны.
Замечают, что большинство близоруких людей бывают очень мечтательны и
что у них весьма часто бывает сильно развита фантазия. Может быть, в этом
замечании есть своя доля правды.
В то время, когда я, рассматривая моих гостей, предавался всем этим
соображениям, "прислуга" вошла и поставила на стол поднос с тремя чашками
горячего кофе.
- Фрейлейн, битте зер, тринкен зи шнеллер кафе, (Барышни, пожалуйста,
пейте скорей кофе (нем.)) - пригласила Эрнестина Крестьяновна.
Черненькая девочка толкнула слегка локотком пепельную блондинку, и обе
ни с места.
Я встал и подал им кофе.
- Ах, поставьте, мы возьмем сами, - отвечала, конфузясь, брюнетка.
Она встала, отряхнула начинавшие высыхать юбочки и, подойдя к столу,
кликнула:
- Маньхен!
- Мм! - отозвалась Маньхен и, полуоборотясь, прищурила глазки.
- Бери же! - произнесла, продолжая беспрестанно
меняться в лице, чернушка.
Маня еще прищурилась, пока рассмотрела стоящий на столе кофе и
торопливо отвечала по-нем