не привидение ли? действительно ли это она, живая Маня, с своей
маленькой и слабою плотью?
Мне очень хотелось уйти и не мешать этой семейной сцене, но в то же
время я чувствовал необходимость рассказать в оправдание девушек, где они
были и по какому случаю попали ко мне.
- Ах, как мы вас можем благодарить! Я не умею сказать вам, как я вам
благодарна, - отвечала мне восторженно Софья Карловна, когда Маня перешла в
объятия бабушки, а я наскоро рассказал кое-как всю эту историю.
Софья Карловна непременно просила меня остаться пить чай; она говорила,
что сейчас будет ее зять, который уже целый час рыщет с своим знакомым,
художником Истоминым, по всему острову, отыскивая везде бедную Маню. Я
отказался от чаю и вышел.
Софья Карловна, прощаясь, взяла с меня слово, чтобы я непременно зашел
к ним и был бы их хорошим знакомым. Я дал такое слово и сдержал его, даже во
втором отношении.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
На другое утро ко мне зашел незнакомый, очень щеголевато и в то же
время очень солидно одетый, плотный, коротко остриженный господин с здоровым
смуглым лицом, бархатными бакенбардами и очень хорошими черными глазами. Он
назвал себя Фридрихом Шульцем; сказал, что он зять мадам Норк и что пришел
поблагодарить меня от тещи и от себя за внимание, оказанное вчера детям.
Фридрих Шульц говорил немного, держался с тактом и вообще вел себя человеком
выдержанным. В заключение своего короткого визита он выразил надежду, что мы
будем знакомы, и мы с ним простились.
Через день после визита, сделанного мне Шульцем, я отправился к Норкам
узнать о здоровье Мани. Это было перед вечером. Маня сама отперла мне двери
и этим сделала вопрос о ее здоровье почти неуместным, но тем не менее меня
все встретили здесь очень радушно, и я очень скоро не только познакомился с
семейством Норков, но даже стал в нем почти своим или, по крайней мере,
очень близким человеком.
Здесь я должен сделать некоторое, весьма короткое впрочем, отступление
для того, чтобы познакомить читателя со всеми лицами семейства Норков в ту
именно пору, к которой относится этот рассказ, и при этом показать их
чистенькое жилище.
Самым старым лицом здесь была утлая бабушка Норк. Ей было уже
восемьдесят три года; она была некогда и умна, и красива, и добродетельна;
нынче она была просто развалина, но развалина весьма опрятная, не обдававшая
ни пылью, ни плесенью и не раздражавшая ничьего уха скрипом железных
ставень, которые во всех развалинах так бестолково двигаются из стороны в
сторону и несносно скрипят на заржавевших крючьях. У старушки Норк
оставалось довольно ума и очень много сердца для того, чтобы любить каждый
листочек дерева, выросшего из ее праматеринского лона, и между всеми этими
веточками и листочками самым любимым листком старушки была опять-таки та же
младшая внучка, Маничка Норк. О Софье Карловне мы знаем достаточно, чтобы не
говорить о ней в особенности. Она осталась навсегда доброю матерью и хорошею
хозяйкою, но с летами после мужа значительно располнела; горе и заботы
провели у нее по лбу две глубокие морщины; а торговые столкновения и расчеты
приучили ее лицо к несколько суровому, так сказать суходельному выражению,
которое замечается почти у всех женщин, поставленных в необходимость лично
вести дела не женского хозяйства. Берта Ивановна Шульц была прежде всего и
больше всего красавица
маленькой и слабою плотью?
Мне очень хотелось уйти и не мешать этой семейной сцене, но в то же
время я чувствовал необходимость рассказать в оправдание девушек, где они
были и по какому случаю попали ко мне.
- Ах, как мы вас можем благодарить! Я не умею сказать вам, как я вам
благодарна, - отвечала мне восторженно Софья Карловна, когда Маня перешла в
объятия бабушки, а я наскоро рассказал кое-как всю эту историю.
Софья Карловна непременно просила меня остаться пить чай; она говорила,
что сейчас будет ее зять, который уже целый час рыщет с своим знакомым,
художником Истоминым, по всему острову, отыскивая везде бедную Маню. Я
отказался от чаю и вышел.
Софья Карловна, прощаясь, взяла с меня слово, чтобы я непременно зашел
к ним и был бы их хорошим знакомым. Я дал такое слово и сдержал его, даже во
втором отношении.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
На другое утро ко мне зашел незнакомый, очень щеголевато и в то же
время очень солидно одетый, плотный, коротко остриженный господин с здоровым
смуглым лицом, бархатными бакенбардами и очень хорошими черными глазами. Он
назвал себя Фридрихом Шульцем; сказал, что он зять мадам Норк и что пришел
поблагодарить меня от тещи и от себя за внимание, оказанное вчера детям.
Фридрих Шульц говорил немного, держался с тактом и вообще вел себя человеком
выдержанным. В заключение своего короткого визита он выразил надежду, что мы
будем знакомы, и мы с ним простились.
Через день после визита, сделанного мне Шульцем, я отправился к Норкам
узнать о здоровье Мани. Это было перед вечером. Маня сама отперла мне двери
и этим сделала вопрос о ее здоровье почти неуместным, но тем не менее меня
все встретили здесь очень радушно, и я очень скоро не только познакомился с
семейством Норков, но даже стал в нем почти своим или, по крайней мере,
очень близким человеком.
Здесь я должен сделать некоторое, весьма короткое впрочем, отступление
для того, чтобы познакомить читателя со всеми лицами семейства Норков в ту
именно пору, к которой относится этот рассказ, и при этом показать их
чистенькое жилище.
Самым старым лицом здесь была утлая бабушка Норк. Ей было уже
восемьдесят три года; она была некогда и умна, и красива, и добродетельна;
нынче она была просто развалина, но развалина весьма опрятная, не обдававшая
ни пылью, ни плесенью и не раздражавшая ничьего уха скрипом железных
ставень, которые во всех развалинах так бестолково двигаются из стороны в
сторону и несносно скрипят на заржавевших крючьях. У старушки Норк
оставалось довольно ума и очень много сердца для того, чтобы любить каждый
листочек дерева, выросшего из ее праматеринского лона, и между всеми этими
веточками и листочками самым любимым листком старушки была опять-таки та же
младшая внучка, Маничка Норк. О Софье Карловне мы знаем достаточно, чтобы не
говорить о ней в особенности. Она осталась навсегда доброю матерью и хорошею
хозяйкою, но с летами после мужа значительно располнела; горе и заботы
провели у нее по лбу две глубокие морщины; а торговые столкновения и расчеты
приучили ее лицо к несколько суровому, так сказать суходельному выражению,
которое замечается почти у всех женщин, поставленных в необходимость лично
вести дела не женского хозяйства. Берта Ивановна Шульц была прежде всего и
больше всего красавица