и с
треском раскатился по небу. Маня слабо вскрикнула, быстро бросила на пол
чашку и, забыв всякую застенчивость, сильно схватилась за мою руку.
Разлетевшаяся вдребезги чашка и зазвеневшая по полу ложечка испугали ее
еще более.
- Идти! идти! - прошептала она, схватившись в испуге за мою руку и
совсем подбиваясь под мой локоть.
Я не мог понять, что значит ее идти, и старался как умел и как мог ее
успокоить, но она все тревожилась, вздрагивала, зорко смотрела вперед и
каждый раз крепче жалась ко мне при всяком новом ударе.
- Как жаль, что вы так боитесь грома! - начал я, когда гроза утихла и
небо стало понемножку светлеть и разъясниваться.
Маня молча взглянула на меня, потом на разбитую чашку и пролитый кофе и
опять прошептала:
- Идти.
- Теперь невозможно идти.
Девушка задумалась.
- Вас, верно, напугал кто-нибудь?
- Н-нет... это так... влияние...
Все существо Мани опять разом выразило, что ей очень тяжело от этого
влияния, и тоненький червячок снова забегал под кожей около ее губок.
- Идти, - заговорила она, крепко сжимая мою руку, - нужно скорее
идти... идти...
Она задрожала и жалась ко мне с выражением ужаса и как будто с мольбой,
чтоб я удерживал ее, чтоб не пускал ее куда-то идти.
Гроза стихла.
Я ничего не стал расспрашивать Маню об этом, как она называла,
"влиянии", и как только немножко распогодилось, оделся и пошел проводить их.
Магазин Норк был от моей квартиры в нескольких минутах ходьбы. Мы все втроем
перешли это расстояние очень скоро и едва успели взяться за дверную ручку,
как в магазине раздался сумасшедший крик, и в одно мгновение Маня совсем
исчезла в какой-то необъятной куче светлого ситца. Ситец этот закутывал
Маню, шевелился около нее, пожирал ее и издавал слабое, почти мышиное
пищание, а вдалеке, где-то комнаты за две, послышалось дерганье, как будто
кто-то тянул слабою рукою колодезный цебор. Звуки эти все слышались ближе и
ближе, и, наконец, в противоположной двери показалось высокое железное
кресло с большими колесами, круглые ободы которых были тщательно обмотаны
зеленой суконной покромкой. На этом кресле, положа руки на ободья колес,
сидела сама старость с младенчески шаткой головой и ушедшими в затылок
глазами. Темный полосатенький капот и белый чепец, которым была покрыта
подъехавшая фигура, слегка тряслись и дрожали. Даже пестрый шотландский
плед, закрывавший недвижимые ноги старушки, слегка шевелился.
При появлении этого кресла ситец, поглотивший Маню, заворошился еще
сильнее; из него поднялись две красноватые руки, взмахнули на воздухе и
опять утонули в складках, а насупротив их показалась пара других, более
свежих рук, и эти тоже взмахнули и -также исчезли в ситцевой пене. Затем
показалась головка Мани, а возле нее, у самых- щек, отцветшая женская голова
с полуседыми локонами и гладко причесанная белокурая головка девушки, волоса
которой громко объявляли о своем ближайшем родстве с волосами Мани. Это были
ее мать и сестра Ида, а в дверях на кресле - Манина бабушка.
Мы с девочкой Кларой двое оставались сторонними зрителями этой сцены, и
на нас никто не обращал ровно никакого внимания. Маню обнимали, целовали,
ощупывали ее платьице, волосы, трогали ее за ручки, за шейку, ласково
трепали по щечкам и вообще как бы старались удостовериться, не сон ли все
это?
треском раскатился по небу. Маня слабо вскрикнула, быстро бросила на пол
чашку и, забыв всякую застенчивость, сильно схватилась за мою руку.
Разлетевшаяся вдребезги чашка и зазвеневшая по полу ложечка испугали ее
еще более.
- Идти! идти! - прошептала она, схватившись в испуге за мою руку и
совсем подбиваясь под мой локоть.
Я не мог понять, что значит ее идти, и старался как умел и как мог ее
успокоить, но она все тревожилась, вздрагивала, зорко смотрела вперед и
каждый раз крепче жалась ко мне при всяком новом ударе.
- Как жаль, что вы так боитесь грома! - начал я, когда гроза утихла и
небо стало понемножку светлеть и разъясниваться.
Маня молча взглянула на меня, потом на разбитую чашку и пролитый кофе и
опять прошептала:
- Идти.
- Теперь невозможно идти.
Девушка задумалась.
- Вас, верно, напугал кто-нибудь?
- Н-нет... это так... влияние...
Все существо Мани опять разом выразило, что ей очень тяжело от этого
влияния, и тоненький червячок снова забегал под кожей около ее губок.
- Идти, - заговорила она, крепко сжимая мою руку, - нужно скорее
идти... идти...
Она задрожала и жалась ко мне с выражением ужаса и как будто с мольбой,
чтоб я удерживал ее, чтоб не пускал ее куда-то идти.
Гроза стихла.
Я ничего не стал расспрашивать Маню об этом, как она называла,
"влиянии", и как только немножко распогодилось, оделся и пошел проводить их.
Магазин Норк был от моей квартиры в нескольких минутах ходьбы. Мы все втроем
перешли это расстояние очень скоро и едва успели взяться за дверную ручку,
как в магазине раздался сумасшедший крик, и в одно мгновение Маня совсем
исчезла в какой-то необъятной куче светлого ситца. Ситец этот закутывал
Маню, шевелился около нее, пожирал ее и издавал слабое, почти мышиное
пищание, а вдалеке, где-то комнаты за две, послышалось дерганье, как будто
кто-то тянул слабою рукою колодезный цебор. Звуки эти все слышались ближе и
ближе, и, наконец, в противоположной двери показалось высокое железное
кресло с большими колесами, круглые ободы которых были тщательно обмотаны
зеленой суконной покромкой. На этом кресле, положа руки на ободья колес,
сидела сама старость с младенчески шаткой головой и ушедшими в затылок
глазами. Темный полосатенький капот и белый чепец, которым была покрыта
подъехавшая фигура, слегка тряслись и дрожали. Даже пестрый шотландский
плед, закрывавший недвижимые ноги старушки, слегка шевелился.
При появлении этого кресла ситец, поглотивший Маню, заворошился еще
сильнее; из него поднялись две красноватые руки, взмахнули на воздухе и
опять утонули в складках, а насупротив их показалась пара других, более
свежих рук, и эти тоже взмахнули и -также исчезли в ситцевой пене. Затем
показалась головка Мани, а возле нее, у самых- щек, отцветшая женская голова
с полуседыми локонами и гладко причесанная белокурая головка девушки, волоса
которой громко объявляли о своем ближайшем родстве с волосами Мани. Это были
ее мать и сестра Ида, а в дверях на кресле - Манина бабушка.
Мы с девочкой Кларой двое оставались сторонними зрителями этой сцены, и
на нас никто не обращал ровно никакого внимания. Маню обнимали, целовали,
ощупывали ее платьице, волосы, трогали ее за ручки, за шейку, ласково
трепали по щечкам и вообще как бы старались удостовериться, не сон ли все
это?