прижимая девочку к своему увядшему плечу, откуда трудовой пот давно вытравил
поцелуи истлевшего Иогануса, но с которыми, может быть, не хотела
расставаться упрямая память.
Так опять шли годы. Состояние Норк, благодаря неусыпным трудам матери,
не расстроивалось; фрейлейн Берта "отучилась" в школе и прямо со скамьи
сделалась невестой некоего Фридриха Шульца, очень хорошего молодого
человека, служившего в одной коммерческой конторе и получавшего большое
содержание. Приданым за Бертой Ивановной пошли: во-первых ее писаная красота
и молодость, а во-вторых, доброе имя ее матери, судя по которой практичный
Фридрих Шульц ждал найти доброе яблочко с доброго дерева. Берта его не
обманула. Вторая девица Норк, Ида Ивановна, только что доучилась; а
одиннадцатилетнюю Манйчку только отвели в школу.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В народных сказках наших часто сказывается, что из трех детей,
рожденных от одних и тех же родителей, третий, самый младший, задается либо
всех умнее, либо всех сильнее, либо всех счастливее и удачливей. Ходя по
русской земле, зашла эта сказка и в семью покойного русского немца Иогана
Норка. Маня была дитя совершенно, что говорят, "особенное", какое-то совсем
необыкновенное. Умна и пытлива она была необычайно; доброте и чистосердечию
ее не было меры и пределов: никто в целом доме не мог припомнить ни одного
случая, чтобы Маничка когда-нибудь на кого-нибудь рассердилась или
кого-нибудь чем-нибудь обидела. Все знавшие этого ребенка удивлялись на него
и со страхом говорили: ох, она не будет жить на свете!
- Нет, нет и нет, - настаивала старая русская кухарка Норков, - что
наша барышня, Марья Ивановна, не жилец на этом свете, так я за это голову
свою дам на отсеченье, что она не жилец.
Кухарке головы не отрубили, и Маша росла на общую семейную радость и
утешение.
Для матери и рассыпавшейся пеплом бабушки этот ребенок был идолом;
сестры в ней не слыхали души; слуги любили ее до безумия; а старый
подмастерье Норка, суровый Герман Верман, даже часто отказывал себе в пятой
гальбе пива единственно для того только, чтобы принести завтра фрейлейн
Марье хоть апельсин, хоть два пирожных, хоть, наконец, пару яблок. Одним
словом, Маня была домашний идол в полном значении этого слова. Одно только в
ней сызрана начало тревожить ее мать и бабушку - это какой-то странный,
необъяснимый для них перелом в ее характере, подготовленный, конечно, ее
слишком ранним развитием и совершившийся на девятом году ее детской жизни.
Перелом этот выразился тем, что неудержимая резвость и беспечная веселость
Мани вдруг оставили ее, словно отлетели: легла спать вечером одна девушка,
встала другая. Думали, что она больна, попробовали полечить - ничего не
помогло; добивались у нее, не видала ли она чего-нибудь необыкновенного во
сне, - это стало сильно досаждать девочке, она расстроилась и заплакала. Ее
оставили в покое, думая, что это она так загрустила и что это непременно
пройдет. Опять ошиблись: ни игры, ни шалости больше не манили к себе Маню -
возвратить ее к ним не было никакой возможности. Маня, которую, щадя ее
слабое здоровье, долго не сажали за книжку, вдруг выучилась читать
по-немецки необыкновенно быстро; по-русски она стала читать самоучкой без
всякого указания. С этих пор ее нельзя было разлучить с книгою. Ручным
работам она уч