переднички с лифами и
гофрированными черными же обшивками. Поверх платьица на одной из девочек,
черномазенькой и востролиценькой брюнеточке, была надета пестрая шерстяная
тальмочка, а на другой, которую я не успел разглядеть сначала, длинная
черная тальма из легкого дамского полусукна. На голове первой девочки была
швейцарская соломенная шляпа с хорошенькими цветами и широкой коричневой
лентой, а на второй почти такая же шляпа из серого кастора с одною черной
бархаткой по тулье и без всякой другой отделки. У обеих на руках висели
зеленые шерстяные мешочки, в которых сквозь взмокшую материю ясно
обрисовывались корешки книг и пинали.
- Бедные две девочки, как тут приютились у нас на подъезде! - сказал я,
представляясь в виде Язона мутным очам добродетельнейшей в мире чухонки
Эрнестины Крестьяновны, исправлявшей в моей одинокой квартире должность
кухарки и камердинера и называвшей, в силу многочисленности лежавших на ней
обязанностей, свое единственное лицо собирательным именем: прислуги.
- О мейн гот! дас ист шреклих!(О боже мой! Это ужасно! (нем.)) -
заговорила моя "прислуга".
- Да, - говорю, - позвать бы их к нам, Эрнестина Крестьяновна, чтоб не
простудились они там стоючи мокрые на сквозном ветру.
- О ja, ja! Gott bewahr! (О да, да! Боже сохрани! (нем.)) - залепетала
"прислуга" и побежала на лестницу.
- Ну сто? - начала она, появляясь через минуту назад с растопыренными
руками и с неописанным смущением на лице: - один как совсем коцит, а другой
совсем не коцит; ну, и сто я зделяйть?
Я вышел на подъезд сам. Девочки по-прежнему жались у стенки; черненькая
несколько выдавалась вперед, а другая совсем западала за ее плечико.
- Войдите, сделайте милость, к нам, пока перейдет дождик, - сказал я,
обращаясь к обоим детям безразлично:
Черненькая взглянула на меня быстро, но ничего не ответила, а по глазам
ее видно было, что ей тут очень неловко и что она решительно не прочь бы
зайти и пообогреться в комнате.
- Пожалуйста, зайдите! - повторил я и в эту минуту заметил из-под локтя
передней девочки крошечную ручонку, которая беспрестанно теребила и трясла
этот локоток соседки изо всей своей силы.
- Мы вам ничего худого не сделаем; нам только жаль, что вы здесь
стоите, - обратился я к черненькой и снова заметил, что ручонка ее соседки
под ее локотком задергала с удвоенным усердием.
- Она не хочет, а я без нее не могу, - отвечала, краснея и застенчиво
улыбаясь, черненькая девочка, и чуть только она произнесла эти слава, как
беспокойная ручка, назойливо теребившая ее локоток, отпала и юркнула под
мокрую черную тальму.
- Как вам не стыдно бояться!
- Я ничего не боюсь, - чуть слышно прошептала задняя девочка и в ту же
секунду тронулась с места; черненькая тоже пошла за нею, и обе рядышком они
вступили в мои апартаменты, которые, впрочем, выглядывали очень уютно и даже
комфортно, особенно со входа с непогожего надворья. Впрочем, теперешний вид
моего жилья очень много выигрывал оттого, что предупредительная Эрнестина
Крестьяновна в одну минуту развела в камине самый яркий, трескучий огонек.
Завидя в передней гостей, "прислуга" моя выбежала уточкой и начала
около них кататься, стаскивая с них мокрые тальмы и шляпы, встряхивая их
юбочки и обтирая их козловые сапожки.
Через минуту гостьи, держась рука за руку, робко вступили в м
гофрированными черными же обшивками. Поверх платьица на одной из девочек,
черномазенькой и востролиценькой брюнеточке, была надета пестрая шерстяная
тальмочка, а на другой, которую я не успел разглядеть сначала, длинная
черная тальма из легкого дамского полусукна. На голове первой девочки была
швейцарская соломенная шляпа с хорошенькими цветами и широкой коричневой
лентой, а на второй почти такая же шляпа из серого кастора с одною черной
бархаткой по тулье и без всякой другой отделки. У обеих на руках висели
зеленые шерстяные мешочки, в которых сквозь взмокшую материю ясно
обрисовывались корешки книг и пинали.
- Бедные две девочки, как тут приютились у нас на подъезде! - сказал я,
представляясь в виде Язона мутным очам добродетельнейшей в мире чухонки
Эрнестины Крестьяновны, исправлявшей в моей одинокой квартире должность
кухарки и камердинера и называвшей, в силу многочисленности лежавших на ней
обязанностей, свое единственное лицо собирательным именем: прислуги.
- О мейн гот! дас ист шреклих!(О боже мой! Это ужасно! (нем.)) -
заговорила моя "прислуга".
- Да, - говорю, - позвать бы их к нам, Эрнестина Крестьяновна, чтоб не
простудились они там стоючи мокрые на сквозном ветру.
- О ja, ja! Gott bewahr! (О да, да! Боже сохрани! (нем.)) - залепетала
"прислуга" и побежала на лестницу.
- Ну сто? - начала она, появляясь через минуту назад с растопыренными
руками и с неописанным смущением на лице: - один как совсем коцит, а другой
совсем не коцит; ну, и сто я зделяйть?
Я вышел на подъезд сам. Девочки по-прежнему жались у стенки; черненькая
несколько выдавалась вперед, а другая совсем западала за ее плечико.
- Войдите, сделайте милость, к нам, пока перейдет дождик, - сказал я,
обращаясь к обоим детям безразлично:
Черненькая взглянула на меня быстро, но ничего не ответила, а по глазам
ее видно было, что ей тут очень неловко и что она решительно не прочь бы
зайти и пообогреться в комнате.
- Пожалуйста, зайдите! - повторил я и в эту минуту заметил из-под локтя
передней девочки крошечную ручонку, которая беспрестанно теребила и трясла
этот локоток соседки изо всей своей силы.
- Мы вам ничего худого не сделаем; нам только жаль, что вы здесь
стоите, - обратился я к черненькой и снова заметил, что ручонка ее соседки
под ее локотком задергала с удвоенным усердием.
- Она не хочет, а я без нее не могу, - отвечала, краснея и застенчиво
улыбаясь, черненькая девочка, и чуть только она произнесла эти слава, как
беспокойная ручка, назойливо теребившая ее локоток, отпала и юркнула под
мокрую черную тальму.
- Как вам не стыдно бояться!
- Я ничего не боюсь, - чуть слышно прошептала задняя девочка и в ту же
секунду тронулась с места; черненькая тоже пошла за нею, и обе рядышком они
вступили в мои апартаменты, которые, впрочем, выглядывали очень уютно и даже
комфортно, особенно со входа с непогожего надворья. Впрочем, теперешний вид
моего жилья очень много выигрывал оттого, что предупредительная Эрнестина
Крестьяновна в одну минуту развела в камине самый яркий, трескучий огонек.
Завидя в передней гостей, "прислуга" моя выбежала уточкой и начала
около них кататься, стаскивая с них мокрые тальмы и шляпы, встряхивая их
юбочки и обтирая их козловые сапожки.
Через минуту гостьи, держась рука за руку, робко вступили в м