илась усердно и понятливо, но обыкновенно спешно, торопливо
кончала свой урок у старой бабушки или у старшей сестры и сейчас же бежала к
книге, забивалась с нею в угол и зачитывалась до того, что не могла давать
никакого ответа на самые простые, обыденные вопросы домашних. Ни веселого
хохота, ни детских игр не знала с этих пор Маня; все те, небольшие конечно,
удовольствия, которые доставляла ей мать, она принимала с благодарностию, но
они ее вовсе не занимали. Чтение развивало в ней страшную впечатлительность,
которая обратила на себя серьезное внимание родных только после следующего
случая. Взяла ее замужняя сестра один раз в театр "а "Уголино", и сама была
не рада с нею ни спектаклю, ни жизни. Маня разрыдалась в ложе и после того
шесть недель вылежала в нервной лихорадке. Каждую почти ночь во время
болезни она срывалась с кроватки, плакала и кричала:
- Съешьте меня! Меня, меня съешьте скорей!
Впечатлительности девочки стали бояться серьезно. Ее старались удалять
от всего, что могло, по соображению родных, сильно влиять на ее душу:
отнимали у нее книги, она безропотно отдавала их и, садясь, молчала по целым
дням, лишь машинально исполняя, что ей скажут, но по-прежнему часто невпопад
отвечала на то, о чем ее спросят. Родные теряли голову с этой
восприимчивостью Маши. Как тщательно они ни берегли ее, невозможно же
все-таки было удалить ее от всего, что различными путями добивалось в ее
душу, с чем говорило ее чуткое сердечко. Оно говорило с визгливою песнью
русской кухарки; с косящимся на солнце ощипанным орлом, которого напоказ
зевакам таскал летом по острову ощипанный и полуголодный мальчик; говорило
оно и с умными глазами остриженного пуделя, танцующего в красном фраке под
звуки разбитой шарманки, - со всеми и со всем умело говорить это маленькое
чуткое сердечко, и унять его говорливость, научить его молчанию не смог даже
сам пастор Абель, который, по просьбе Софьи Карловны Норк, со всех
решительно сторон, глубокомысленно обсудил душевную болезнь Мани и снабдил
ее книгами особенного выбора.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Мое знакомство с семейством Норк началось в гораздо позднейшую эпоху,
чем Манино детство, и началось это знакомство довольно оригинальным образом
и притом непосредственно через Маню.
Дело это-таки, впрочем, уж было давненько. Жил я тогда на Васильевском
острове, неподалеку от известной немецкой школы. Один раз летом возвращался
я откуда-то из-за Невы; погода была ясная и жаркая; но вдруг с Ладоги дохнул
ветер; в воздухе затряслось, зашумело; небо нахмурилось, волны по Неве сразу
метнулись, как бешеные; набежал настоящий шквал, и ялик, на котором я
переправлялся к Румянцевской площади, зашвыряло так, что я едва держался, а
у гребца то одно, то другое весло, не попадая в воду и сухо вертясь в
уключинах, звонко ударялось по бортам. Кое-как я перебрался на свой остров и
чуть только ступил на берег как хлынул азартнейший холодный ливень; ветер
неистово засвистал и понесся вдоль линий; крупные капли били как градины;
душ был необыкновенный. Я бросился бежать, как поспевали ноги, словно
ребенок, преследуемый страшными привидениями, и, влетев на свой подъезд,
совсем было сбил с ног спрятавшихся здесь от дождя двух молоденьких девочек.
Обе они были мокрехоньки и робко жались у стенки. На обеих на них были
коричневые люстриновые платьица и черные
кончала свой урок у старой бабушки или у старшей сестры и сейчас же бежала к
книге, забивалась с нею в угол и зачитывалась до того, что не могла давать
никакого ответа на самые простые, обыденные вопросы домашних. Ни веселого
хохота, ни детских игр не знала с этих пор Маня; все те, небольшие конечно,
удовольствия, которые доставляла ей мать, она принимала с благодарностию, но
они ее вовсе не занимали. Чтение развивало в ней страшную впечатлительность,
которая обратила на себя серьезное внимание родных только после следующего
случая. Взяла ее замужняя сестра один раз в театр "а "Уголино", и сама была
не рада с нею ни спектаклю, ни жизни. Маня разрыдалась в ложе и после того
шесть недель вылежала в нервной лихорадке. Каждую почти ночь во время
болезни она срывалась с кроватки, плакала и кричала:
- Съешьте меня! Меня, меня съешьте скорей!
Впечатлительности девочки стали бояться серьезно. Ее старались удалять
от всего, что могло, по соображению родных, сильно влиять на ее душу:
отнимали у нее книги, она безропотно отдавала их и, садясь, молчала по целым
дням, лишь машинально исполняя, что ей скажут, но по-прежнему часто невпопад
отвечала на то, о чем ее спросят. Родные теряли голову с этой
восприимчивостью Маши. Как тщательно они ни берегли ее, невозможно же
все-таки было удалить ее от всего, что различными путями добивалось в ее
душу, с чем говорило ее чуткое сердечко. Оно говорило с визгливою песнью
русской кухарки; с косящимся на солнце ощипанным орлом, которого напоказ
зевакам таскал летом по острову ощипанный и полуголодный мальчик; говорило
оно и с умными глазами остриженного пуделя, танцующего в красном фраке под
звуки разбитой шарманки, - со всеми и со всем умело говорить это маленькое
чуткое сердечко, и унять его говорливость, научить его молчанию не смог даже
сам пастор Абель, который, по просьбе Софьи Карловны Норк, со всех
решительно сторон, глубокомысленно обсудил душевную болезнь Мани и снабдил
ее книгами особенного выбора.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Мое знакомство с семейством Норк началось в гораздо позднейшую эпоху,
чем Манино детство, и началось это знакомство довольно оригинальным образом
и притом непосредственно через Маню.
Дело это-таки, впрочем, уж было давненько. Жил я тогда на Васильевском
острове, неподалеку от известной немецкой школы. Один раз летом возвращался
я откуда-то из-за Невы; погода была ясная и жаркая; но вдруг с Ладоги дохнул
ветер; в воздухе затряслось, зашумело; небо нахмурилось, волны по Неве сразу
метнулись, как бешеные; набежал настоящий шквал, и ялик, на котором я
переправлялся к Румянцевской площади, зашвыряло так, что я едва держался, а
у гребца то одно, то другое весло, не попадая в воду и сухо вертясь в
уключинах, звонко ударялось по бортам. Кое-как я перебрался на свой остров и
чуть только ступил на берег как хлынул азартнейший холодный ливень; ветер
неистово засвистал и понесся вдоль линий; крупные капли били как градины;
душ был необыкновенный. Я бросился бежать, как поспевали ноги, словно
ребенок, преследуемый страшными привидениями, и, влетев на свой подъезд,
совсем было сбил с ног спрятавшихся здесь от дождя двух молоденьких девочек.
Обе они были мокрехоньки и робко жались у стенки. На обеих на них были
коричневые люстриновые платьица и черные