токарного дела заказы, и -
мало этого - на окне их магазина на большом белом листе шляпного картона
было крупными четкими буквами написано на русском и немецком языках: здесь
починяют, чистят, а также и вновь обтягивают материей всякие, дождевые и
летние зонтики. Это было уже собственное производство Софьи Карловны,
которым она занималась не по нужде какой крайней, а единственно по страстной
любви своей к труду и из желания собственноручно положить хоть какую-нибудь,
хоть маленькую, хоть крохотную лепту в свою семейную корвану. Результаты,
однако, скоро показали, что лепта, добываемая Софьею Карловною через
обтягивание материей всяких, дождевых и летних, зонтиков, совсем и не была
даже такою ничтожною лептою, чтобы ее не было заметно в домашней корване; а
главное-то дело, что лепта эта, как грош евангельской вдовицы, клалась
весело и усердно, и не только радовала Иогана-Христиана Норка при его
счастливой жиани, но даже помогала ему и умереть спокойно, с упованием на
бога и с надеждой на Софью Карловну.
- Софья! - говорил он, мучительно борясь со смертью, - дети... я на
тебя... на тебя надеюсь...
- О, мой Иоганус! - отвечала, рыдая, Софья Карловна.
- Маньхен,.. - продолжал, хрипя, умирающий, - береги ее... мою
горсточку... мою маленькую...
- О, всех! всех, мой Иоганус! - отвечала опять Софья Карловна, и
василеостровский немец Иоган-Христиан Норк так спокойно глядел в
раскрывавшиеся перед ним темные врата сени смертной, что если бы вы видели
его тихо меркнувшие очи и его посиневшую руку, крепко сжимавшую руку Софьи
Карловны, то очень может быть, что вы и сами поделали бы пред вашим походом
в вечность услыхать не вопль, не вой, не стоны, не многословные уверения за
тех, кого вы любили, а только одно это слово; одно ваше имя, произнесенное
так, как произнесла имя своего мужа Софья Карловна Норк в ответ на его
просьбу о детях.
Но дороже всего не то, что Софья Карловна умела хорошо сказать это
слово; это, конечно, важно было только для умиравшего, а для оставшихся жить
всего важнее было, что всю музыку этого слова она выдержала.
Токарное производство мужа после его смерти у Софьи Карловны не
прекратилось и шло точно так же, как и при покойнике, а на другом окне
магазина, в pendant(В соответствии (франц.)) к вывеске о зонтиках, выступила
другая, объявлявшая, что здесь чистят и переделывают соломенные шляпы, а
также берут в починку резиновые калоши и клеят разбитое стекло. Прошел год,
два, пять лет, - вывески эти неизменно оставались на своих местах; Софья
Карловна неизменно содержала то же самое заведение и исправно платила деньги
за ту же самую квартиру на Большом проспекте. В это время дети подросли,
бабушка совсем выжила из века, хотя, впрочем, все-таки по-прежнему ездила в
своем колесном кресле, а Софья Kарловнa все трудилась, трудилась без отдыха,
без сторонней помощи и вся жила в своих детях. Берта и Ида ходили в немецкую
школу и утешали мать прекрасными успехами; любимица покойника, Маньхен, его
крохотная "горсточка", как называл он этого ребенка, бегала и шумела, то с
сафьянным мячиком, то с деревянным обручем, который гоняла по всем комнатам
и магазину.
"О, мой Иоганус!" - думала Софья Карловна, вздыхая и уныло глядя на
резвившегося ребенка.
- О, мой милый Иоганус! -говорила она вслух, ловя убегавшую Маньхен и
мало этого - на окне их магазина на большом белом листе шляпного картона
было крупными четкими буквами написано на русском и немецком языках: здесь
починяют, чистят, а также и вновь обтягивают материей всякие, дождевые и
летние зонтики. Это было уже собственное производство Софьи Карловны,
которым она занималась не по нужде какой крайней, а единственно по страстной
любви своей к труду и из желания собственноручно положить хоть какую-нибудь,
хоть маленькую, хоть крохотную лепту в свою семейную корвану. Результаты,
однако, скоро показали, что лепта, добываемая Софьею Карловною через
обтягивание материей всяких, дождевых и летних, зонтиков, совсем и не была
даже такою ничтожною лептою, чтобы ее не было заметно в домашней корване; а
главное-то дело, что лепта эта, как грош евангельской вдовицы, клалась
весело и усердно, и не только радовала Иогана-Христиана Норка при его
счастливой жиани, но даже помогала ему и умереть спокойно, с упованием на
бога и с надеждой на Софью Карловну.
- Софья! - говорил он, мучительно борясь со смертью, - дети... я на
тебя... на тебя надеюсь...
- О, мой Иоганус! - отвечала, рыдая, Софья Карловна.
- Маньхен,.. - продолжал, хрипя, умирающий, - береги ее... мою
горсточку... мою маленькую...
- О, всех! всех, мой Иоганус! - отвечала опять Софья Карловна, и
василеостровский немец Иоган-Христиан Норк так спокойно глядел в
раскрывавшиеся перед ним темные врата сени смертной, что если бы вы видели
его тихо меркнувшие очи и его посиневшую руку, крепко сжимавшую руку Софьи
Карловны, то очень может быть, что вы и сами поделали бы пред вашим походом
в вечность услыхать не вопль, не вой, не стоны, не многословные уверения за
тех, кого вы любили, а только одно это слово; одно ваше имя, произнесенное
так, как произнесла имя своего мужа Софья Карловна Норк в ответ на его
просьбу о детях.
Но дороже всего не то, что Софья Карловна умела хорошо сказать это
слово; это, конечно, важно было только для умиравшего, а для оставшихся жить
всего важнее было, что всю музыку этого слова она выдержала.
Токарное производство мужа после его смерти у Софьи Карловны не
прекратилось и шло точно так же, как и при покойнике, а на другом окне
магазина, в pendant(В соответствии (франц.)) к вывеске о зонтиках, выступила
другая, объявлявшая, что здесь чистят и переделывают соломенные шляпы, а
также берут в починку резиновые калоши и клеят разбитое стекло. Прошел год,
два, пять лет, - вывески эти неизменно оставались на своих местах; Софья
Карловна неизменно содержала то же самое заведение и исправно платила деньги
за ту же самую квартиру на Большом проспекте. В это время дети подросли,
бабушка совсем выжила из века, хотя, впрочем, все-таки по-прежнему ездила в
своем колесном кресле, а Софья Kарловнa все трудилась, трудилась без отдыха,
без сторонней помощи и вся жила в своих детях. Берта и Ида ходили в немецкую
школу и утешали мать прекрасными успехами; любимица покойника, Маньхен, его
крохотная "горсточка", как называл он этого ребенка, бегала и шумела, то с
сафьянным мячиком, то с деревянным обручем, который гоняла по всем комнатам
и магазину.
"О, мой Иоганус!" - думала Софья Карловна, вздыхая и уныло глядя на
резвившегося ребенка.
- О, мой милый Иоганус! -говорила она вслух, ловя убегавшую Маньхен и