сейчас в Сибирь не засудите, то они еще больше красти
станут... и может быть, даст бог, прямо у вас же у первого коней и украдут.
Чего и дай боже!
Тут в публике все мне захлопали, як бы я был самый Щепкин, а
председатель велел публику выгонять, и меня вывели, и как я только всеред
людей вышел, то со всех сторон услыхал обо мне очень разное: одни говорили:
"Вот сей болван и подлец!" И в тот же день я стал вдруг на весь город
известный, и даже когда пришел на конный базар, то уже и там меня знали и
друг дружке сказывали: "Вот сей подлец", а другие в гостинице за столом меня
поздравляли и желали за мое здоровье пить, и я так непристойно напился с
неизвестными людьми, що бог знае в какое место попал и даже стал танцевать с
дiвчатами. А когда утром прокинулся, то думаю: "Господи! до чего я уронил
свое звание, и як имею теперь отсюда выйти?" А в голове у меня, вообразите,
ясно голос отвечает:
- Теперь уже порядок известный: спеши скорее с банщиками первый пар в
бани спаривать; а потом беги к церкви, отстой и помолись за раннею, и потом,
наконец, иди опять куда хочешь.
А меж тем те мои незнакомцы все меня спрашивают: видал ли я сам
когда-нибудь потрясователей?
Я разъясняю, что настоящих потрясователей я еще не видал и раз даже
ошибся на одной стрижке, но что я надеюсь оных открыть и словить, ибо
приметы их знаю до совершенства.
А те еще меня вопрошают:
- А есть ли тiм подходящим людям что-нибудь у вас в Перегудах делать? А
я отвечаю:
- Боже мой! Как же им не есть что у нас делать, когда у нас хотя люди,
с одной стороны, и смирные, но с другой, знаете, и они тоже порою, знаете, о
чем-то молчат. Вот! и задумаются, и молчат, и пойдут в лес, да и Зилизняка
или Гонту кличат - а инии и песню поют:
Колы-сь було на Вкраини
Добре було житы!
И дошли уже до такого сопротивления власти, что ни один человек не
хочет ко мне как к должностному лицу в кучера идти.
- Может ли это быть?
- Уверяю вас!
- Отчего же это?
- Могу думать, что единственно оттого, что хотят лишить меня успеха в
получении отличия за поимку потрясователя, но я, между прочим, с тем сюда и
ехал, чтобы принести ответ суду, кстати нанять себе здесь же и кучера из
неизвестных людей, да такого, у которого бы не было знакомых, и притом
самого жесточайшего русского, из Резанской губернии, чтобы на тройке свистал
и обожал бы все одно русское, а хохлам бы не давал ни в чем спуску.
Мне отвечают:
- Так и будет!
И тут уж я при сильном напряжении сил увидал, что это со мною
разговаривает какой-то мой вчерашний угощатель, и он повел меня в баню, а
потом послал на раннюю, "а как ты, - говорит, - домой придешь, у тебя уже и
кучер будет... Да еще какой! Настоящий орловский Теренька. Многого не
запросит, а уж дела наделает!"
И действительно, как я всхожу домой, а ко мне навстречу идет с
самоваром в руках отличнейший парень с серьгой в ухе и говорит:
- Богу молясь и с легким паром вас! Я спрашиваю:
- А тебя как зовут?
- Теренька Налетов, - говорит, - по прозванью Дар-валдай, Орловской
губернии.
- Что же, - говорю, - я тебе очень рад: я хотел из резанских, но и в
Орловской губернии тоже, известно, народ самый такой, что не дай господи! Но
мне нужно, чтобы ты мне помогал все знать и видеть и людей ловить,
- Это нам все равн
станут... и может быть, даст бог, прямо у вас же у первого коней и украдут.
Чего и дай боже!
Тут в публике все мне захлопали, як бы я был самый Щепкин, а
председатель велел публику выгонять, и меня вывели, и как я только всеред
людей вышел, то со всех сторон услыхал обо мне очень разное: одни говорили:
"Вот сей болван и подлец!" И в тот же день я стал вдруг на весь город
известный, и даже когда пришел на конный базар, то уже и там меня знали и
друг дружке сказывали: "Вот сей подлец", а другие в гостинице за столом меня
поздравляли и желали за мое здоровье пить, и я так непристойно напился с
неизвестными людьми, що бог знае в какое место попал и даже стал танцевать с
дiвчатами. А когда утром прокинулся, то думаю: "Господи! до чего я уронил
свое звание, и як имею теперь отсюда выйти?" А в голове у меня, вообразите,
ясно голос отвечает:
- Теперь уже порядок известный: спеши скорее с банщиками первый пар в
бани спаривать; а потом беги к церкви, отстой и помолись за раннею, и потом,
наконец, иди опять куда хочешь.
А меж тем те мои незнакомцы все меня спрашивают: видал ли я сам
когда-нибудь потрясователей?
Я разъясняю, что настоящих потрясователей я еще не видал и раз даже
ошибся на одной стрижке, но что я надеюсь оных открыть и словить, ибо
приметы их знаю до совершенства.
А те еще меня вопрошают:
- А есть ли тiм подходящим людям что-нибудь у вас в Перегудах делать? А
я отвечаю:
- Боже мой! Как же им не есть что у нас делать, когда у нас хотя люди,
с одной стороны, и смирные, но с другой, знаете, и они тоже порою, знаете, о
чем-то молчат. Вот! и задумаются, и молчат, и пойдут в лес, да и Зилизняка
или Гонту кличат - а инии и песню поют:
Колы-сь було на Вкраини
Добре було житы!
И дошли уже до такого сопротивления власти, что ни один человек не
хочет ко мне как к должностному лицу в кучера идти.
- Может ли это быть?
- Уверяю вас!
- Отчего же это?
- Могу думать, что единственно оттого, что хотят лишить меня успеха в
получении отличия за поимку потрясователя, но я, между прочим, с тем сюда и
ехал, чтобы принести ответ суду, кстати нанять себе здесь же и кучера из
неизвестных людей, да такого, у которого бы не было знакомых, и притом
самого жесточайшего русского, из Резанской губернии, чтобы на тройке свистал
и обожал бы все одно русское, а хохлам бы не давал ни в чем спуску.
Мне отвечают:
- Так и будет!
И тут уж я при сильном напряжении сил увидал, что это со мною
разговаривает какой-то мой вчерашний угощатель, и он повел меня в баню, а
потом послал на раннюю, "а как ты, - говорит, - домой придешь, у тебя уже и
кучер будет... Да еще какой! Настоящий орловский Теренька. Многого не
запросит, а уж дела наделает!"
И действительно, как я всхожу домой, а ко мне навстречу идет с
самоваром в руках отличнейший парень с серьгой в ухе и говорит:
- Богу молясь и с легким паром вас! Я спрашиваю:
- А тебя как зовут?
- Теренька Налетов, - говорит, - по прозванью Дар-валдай, Орловской
губернии.
- Что же, - говорю, - я тебе очень рад: я хотел из резанских, но и в
Орловской губернии тоже, известно, народ самый такой, что не дай господи! Но
мне нужно, чтобы ты мне помогал все знать и видеть и людей ловить,
- Это нам все равн